В ЛАЗАРЕТЕ
Все, кто только узнавал, что произошло с Нестором и Метелкиным, загорались желанием отомстить предателю.
— Для такого гада даже пули жалко, — говорил Алоиз. — По нем веревка плачет, — и выразительно водил своей ручищей вокруг шеи.
Но спасенные были в таком положении, что о немедленных поисках предателя и речи быть не могло, да и сами они не могли толком объяснить, где искать лесника. Николай Метелкин вообще не представлял, куда он свалился со своим самолетом, путал и Нестор. Обоих поместили в партизанский лазарет, а доктор Сухаренко был таким же законником в медицине, как Франтишек Пражма в правосудии. Словом, Нестору и Метелкину был предписан постельный режим.
— Ничего, от нас не уйдет ваш горар! — обнадеживал доктор. — Выздоровеете и тогда сами найдете.
Нестор выглядел очень скверно, и дело было не только в физических страданиях, но в душевной ране, которая, казалось ему, никогда не зарубцуется. Живым вставал перед мысленным взором юный Мариан Хложник с его озорной улыбкой, и один за другим проходили мимо лазаретной койки в ночной темноте все его товарищи. «А ты, лейтенант, жив!..»
Он метался на своей узкой койке, и то ему казалось, что он лежит среди убитых партизан на крестьянском возу, то над его головой свистела плетка обер-лейтенанта из гестапо.
«Ты скажешь, где партизаны?» — преследовал его днем и ночью голос обер-лейтенанта.
Этот голос имел множество интонаций — от нежно-певучего минора до звериного рыка.
«Ты скажешь, кто здесь помогает партизанам?!»
Он вообще не отвечал. Сжав окровавленные губы, он не отрывал своих ненавидящих глаз от искривленного рта обер-лейтенанта и молчал. И его молчание было красноречивей любых слов. А обер-лейтенант Ферц, сын .ресторатора Ферца, не мог поверить, что нельзя разжать этих окровавленных губ силой, и вновь и вновь задавал тот же вопрос:
«Ты скажешь, где партизаны?!» — и опять взвивалась свинцовая плеть.
«Твое счастье, Ферц, что мои руки стянуты веревкой, — повторял Нестор, — но все равно ты боишься меня, Ферц, даже связанного. Ведь ты боишься, Ферц…»
И теперь, в неярком свете парафиновой плошки, в партизанском лазарете, Нестор опять выкрикивал эти слова прямо в лицо Ферцу.
— Он бредит, — тихо объяснил доктор Сухаренко Тане Кашириной, — и страшные видения еще долго будут тревожить его сон. Что поделаешь! Против этого у меня нет порошков…
Утром в лазарет пришел Зорич. Он был весел и шутил, рассказал о переполохе, произведенном в топольчанской гестапо бегством русских. Как сообщила партизанская разведка, немцы допросили всех, несших в ту ночь службу по охране тюрьмы. Ни один человек не мог объяснить, кто усыпил надзирателя и как проникли злоумышленники в тюрьму. Янек и вовсе не был назван: Франц отлично помнил, как он искал кнутовище в пустой телеге и занозил палец. Отец Янека был в отъезде. В гестапо были уверены, что это дело рук партизан.
— За мою голову объявлена награда в пятьдесят тысяч крон, — смеялся Зорич. — Но это было два дня назад, а вчера цену повысили. Прямо жалко, что она мне самому нужна.
Пожелав быстрейшего выздоровления, майор намекнул на операцию, которую он готовил сейчас с соседним отрядом партизан. Разворачивалась боевая операция против венгерского батальона, входившего в состав 57-й германской армии. Батальон стоял километрах в пятнадцати, если считать по прямой, от партизанской базы, в Недановцах.
Неделю спустя Нестора выписали из лазарета, и вечером того же дня он вместе с Ниночкой Чопоровой принимал сводку Совинформбюро. Таня Каширина была на задании, еще дней пять тому назад она выехала в Бошаны, где стоял немецкий танковый полк, готовый к отправке на фронт. Ниночка видела, что Нестор разочарован отсутствием Тани, и догадывалась, что его беспокоит, как Таня обойдется в этот раз без него. Задание, ясное дело, опасное, если его поручили Кашириной. По словам Ниночки, Таня должна была завязать «знакомство» с командиром немецкого танкового полка. Словом, как всегда, Тане предстояло пробраться в самое пекло.
Сводка Совинформбюро сообщала о могучем наступлении на нескольких фронтах. Названия некоторых населенных пунктов, перечисленных в сводке, напомнили Нестору партизанские дни в польских лесах.
А ведь тогда он, майор Зорич, все его товарищи только мечтали о таком грандиозном наступлении! На войне человек ко всему привыкает. И вот уже победы, если они часты, воспринимаются как должное, хотя Нестор прекрасно знает, сколько они стоят крови и жизней. Но, записывая сводку Совинформбюро в этот вечер, Нестор не столько взволнован воспоминанием о партизанских днях в польских лесах, сколько упоминанием в сводке о донецкой шахте, на которой начинал свой путь в большую жизнь.
Оказывается, гитлеровцы затопили шахту, но ее восстанавливают и она уже опять начинает давать уголек. И тут Нестора со страшной силой потянуло домой, в родной Донбасс, на шахту, где началась его рабочая биография, где он впервые полюбил и где получил путевку в жизнь. Нет, после войны он возвратится не в институт, откуда ушел воевать, а на шахту. И сердце сильней забилось, когда он представил себе, как приедет в горняцкий поселок, и как его встретят старые друзья, с которыми он прошел суровую шахтерскую юность, и как он пройдет по лавам и штрекам родной шахты.
Нестор никак не мог заснуть, он так и не заснул в эту ночь. Часов в двенадцать Николай Трундаев доложил майору Зоричу, что его срочно хочет видеть Таня Каширина, только что прибывшая из Бошан. Девушка была взволнована, и это было видно по ее осунувшемуся от усталости лицу и запавшим глазам. Оказалось, во время пирушки, устроенной офицерами бошанского гарнизона в местном ресторане, Тане удалось выведать, что командир танкового полка получил приказ выступить на рассвете против партизан. Для операции в горных условиях немцы имели легкие танки и бронемашины.
Зорич объявил тревогу, и через час длинная колонна пеших и конных партизан вступила в лес, тянувшийся на много десятков километров.
Возмездие предателю-горару опять откладывалось.
Если Нестор и Метелкин были этим очень огорчены, то Зорича больше волновало отсутствие вестей от Колены. Еще с неделю назад стало известно, что немцы захватили связного Янковского — ротмистра пограничной стражи. Правда, Янковскому удалось бежать — он соскочил с поезда на полном ходу и скрылся в лесу. Но сам факт захвата немцами такого связного, как ротмистр Янковский, настораживал и вызывал опасение, что в организации братиславской партизанской разведки появился фашистский осведомитель, тайный, а потому и страшный враг.
Не потому ли и Колена молчит?
ДОЛГАЯ НОЧЬ
Ни Колена, ни Такач, однако, не знали о провале Янковского. Связные часто по месяцу не возвращались от Зорича, оставаясь по той или иной причине, а чаще в целях маскировки, на партизанской базе, — вместо них Зорич присылал других связных.
Как и прежде, Колена отдавал все свое внимание организации диверсий в порту и сбору сведений о передвижении немецких войск, в чем большую помощь ему оказывали девушки Гелена, Боришка и Власта. Они завязывали знакомства с офицерами-фронтовиками, и некоторые из них, как уже известный нам барон фон Клаувиц, так и не попали в свои части по назначению.
Эта работа девушек вносила в жизнь Колены чувство постоянного беспокойства и тревоги, была куда опасней любой диверсии в порту.
И Штефан Такач все это время был взволнован и неудовлетворен собой. Он прямо кипел от злобы, когда возвращался от богомолки. Она так размякла, что перешла на игривый тон влюбленной девчонки, хотя это никак не шло к ней. Вечером, например, она завела разговор о детях. «Милый Свитек, — ворковала чертова дура, — словаки — маленький народ, и долг каждого словака перед господом богом и своей христианской совестью — иметь двоих детей.- Она улыбнулась ему.- А вы кого хотите, Михал, сыновей или сына и дочь?» — «Ах ты, кукла, — мысленно выругался Штефан,- она уже берет заказ на детей! Так не заметишь, как окажешься с ней под венцом. Впрочем, что от этого изменится? Важно заполучить ее дядюшку, этого проклятого фарара».