Приехав домой от Хоуп Аллен, у которой она провела заслуженный «длинный уикенд», Сигрид Унсет обнаружила конверт со знакомым почерком. Это было письмо от падчерицы Эббы. «Пишу Вам, чтобы сообщить — сегодня утром умер отец»[784]. Унсет знала, что Сварстад болен, но не догадывалась, насколько тяжело. Перед смертью у него отказала печень, последние дни он провел в церковной больнице «Диаконхьеммет».
Гуннхильд, младшая падчерица, вместе с дочерью Брит приехала на велосипеде из самого Рингерике и заночевала в комнате Унсет в «Доме Святой Катарины». Верная Эбба просидела у больничного ложа отца до самой его кончины. Теперь ей предстояло разбираться с наследством — мастерской.
Известие о смерти мужа оглушило ее, признавалась Сигрид Унсет Хоуп Аллен, к тому же она знала, как будет горевать Ханс. И в эти осенние дни 1943 года писательница укрылась в своем любимом убежище — гостинице «Брукбенд Инн» в Беркшире и снова взяла в руки блокнот. Так много мыслей нужно было привести в порядок. Смерть Сварстада лишний раз подтвердила, что ничто уже не будет как прежде. В письме домой писательница попыталась изложить свои мысли о будущем. Сама она успела привыкнуть к простому быту и маленьким комнатам, ей не хотелось возвращаться в Бьеркебек. Но как быть с Хансом, который привык к роскоши, к тому, что у него всегда водятся деньги? Мать знала, что и Сварстад по возможности посылал сыну переводы. Вдруг теперь Ханс начнет требовать от нее больше, чем она в состоянии ему дать? «Он явно не понимает, что моя жизнь круто переменилась, и в отношении доходов в том числе», — писала она Рагнхильд[785]. А судьба продолжала наносить Сигрид все новые и новые удары. Самолет Тико, старшего сына четы Му, подбили в небе над Берлином. До отъезда в Англию он нередко звонил писательнице, оживленно треща в трубку. Потом пришло письмо от Стины Поске с шокирующим известием: скончался Фредрик Поске. Ему исполнилось всего пятьдесят семь лет. Ушел из жизни старый друг, с которым Сигрид переписывалась более тридцати лет, верный соратник по борьбе с нацизмом. Возможно, именно из-за потерь ей снилось так много снов.
«Недавно мне снилось, что пришла Моссе и перевернула аквариум с черепахами, а потом растоптала одну из них, но я подобрала двух оставшихся, снова налила в аквариум воды и запустила их туда. Мне вообще часто снится Моссе»[786].
Второго декабря 1943 года над Берлином был сбит самолет Нурдаля Грига. Это тоже был удар, не только для Сигрид лично, но и для всей литературной Норвегии, и писательница включила рассказ о его гибели во многие из своих статей и речей, посвященных бескомпромиссной борьбе норвежских писателей с фашизмом.
Сигрид Унсет чувствовала себя как спортсмен перед финишным рывком. Вопрос был только в том, сколько жизней еще потребуется для того, чтобы окончательно поставить Германию на место. В декабре 1943 года писательница была уверена, что совсем скоро переберется домой, на другую сторону Атлантики. Она выступала с речами, которые транслировались в том числе и на Данию, и вспоминала свою мать-датчанку. Сигрид Унсет была только рада, что мать не дожила до начала фашистской агрессии, но теперь сожалела, что Шарлотте не довелось увидеть, как немцы наконец получат по заслугам. С самого детства у Сигрид сложилось мнение о немцах как об опасном народе, стремящемся, подобно опухоли, захватить всю Европу: «Какой народ, в течение последнего тысячелетия живущий по соседству с Германией, не подписался бы под характеристикой, данной тевтонцам Свеном{112}?»[787] Когда она узнала, что пятьдесят два ребенка из семей датских евреев были высланы в Германию, ее голос во время радиовыступлений дрожал от ярости. В это время Дания казалась ей как никогда близкой. Как там дела у ее семьи? При мысли о родных она сразу вспомнила тетушку Агнес и погрузилась в воспоминания о своем датском прошлом, которое для нее ассоциировалось с забавной фигурой любимой тети, страдавшей маниакально-депрессивным психозом. У Агнес была отличная память, но она не всегда различала явь и фантазию, а «с шестнадцати лет периодически страдала от приступов душевной болезни <…> в перерывах между госпитализациями тетя Агнес была милейшим человеком, очень здравомыслящим и с отменным чувством юмора. При этом она, конечно, была довольно странной — в самый раз, чтобы общение с ней никогда не казалось скучным. <…> Она громко пела и кричала, а в любое время, когда ей приспичивало пообщаться с кем-нибудь из нас, врывалась в комнату и будила свою жертву»[788].
Унсет в мельчайших подробностях помнила прогулки с тетей на заре по притихшим улочкам, которые растворялись в полях на окраине, вкусную свежесть утреннего воздуха. «Солнце, встающее над холмом Мёллебаккен, озаряло все вокруг и ложилось бликами на желтые и белые домики с их заросшими мхом красными крышами. По острым камням мостовой скользили наши тени, фантастические, неестественно вытянутые. В каждом дворе голосили петухи, в листве деревьев порхали и пели птицы». Писательница с юмором описывает попытку тети свести ее со священником — заперев их вдвоем в саду. Тогда Сигрид считала себя свободомыслящей — как и большинство образованной молодежи. «Мы услышали, как заскрипели петли калитки и заскрежетал запираемый теткой замок. Пастор Рёддинге покраснел до самых корней своих светлых кудряшек…»
Поздняя осень проходила как обычно, за работой над статьями и эссе. Описание красот Америки и собственных наблюдений над здешней природой стало для Унсет приятным развлечением. И все же, чем больше она узнавала и любила Америку, тем яснее понимала: даже при всем своем желании она не смогла бы стать американкой. Об этом Сигрид Унсет писала и в своей статье в «Харперс базар», вслед за героем Гуннара Хейберга она говорит: «У меня такое ощущение, что я живу в Норвегии вот уже две тысячи лет. Я должна вернуться, чтобы меня похоронили в Норвегии, и тогда я буду уверена: пока мой народ живет на моей земле, продолжается и моя жизнь»[789]{113}.
За статью в «Базар» ей заплатили 200 долларов. Эти деньги пришлись как нельзя кстати — как и полученный месяцем позднее гонорар за эссе-мемуары, озаглавленные «Флорида»[790]. Там она вспоминала о своей встрече с Теодором Киттельсеном в то время, когда еще мечтала стать художницей. На страницах эссе ее талант рассказчика развернулся в полную силу. Воспоминания казались столь же безоблачными и солнечными, как и описываемые писательницей летние дни: «Такие голубые, пронизанные жарким солнцем деньки, небосвод прочерчен перистыми облаками, а на горизонте кое-где появляются кучевые, они постепенно растут и принимают облик гор и свинцово-синих долин, сквозь которые пробивается красноватое сияние». Унсет с юмором повествовала о том, как приличия ради переодевалась в кустах, и о столь любимом моряками одеколоне «Флорида», по которому эссе и получило свое название. Стало быть, счастливее всего Сигрид Унсет чувствовала себя, когда с помощью пишущей машинки пускалась в путешествие по своему прошлому. Потому что ожидание возвращения на родину затянулось. Ненависть Унсет к немцам от этого только усилилась. По мере того как жажда мести все сильнее овладевала писательницей, холодный сарказм сменялся безудержными филиппиками. Все, что было в ее жизни связано с немцами, теперь решительно отторгалось. Она издевалась над немецкой ментальностью, какой она увидела ее во время поездки по Германии в 1909 году, и не жалела даже старинных коллег отца. Эти так называемые «хорошие немцы» не терпели, когда им противоречили. Унсет завела себе папку, которую озаглавила «Die Guten Deutschen»{114}, а подзаголовок гласил: «Добренькие норвежцы». Туда она складывала письма людей, критиковавших ее за антинемецкие высказывания. Например, письмо некоего мистера Херриджа, который считал, что она стрижет всех под одну гребенку и требует жестокой кары. Однако Сигрид Унсет считала, что проливать слезы по так называемым «хорошим немцам» просто глупо. И рассказывала для сравнения историю, которую слышала в детстве: одной маленькой девочке показали картинку, на которой были изображены христиане, брошенные на растерзание львам. Девочка начала плакать: «Мама, смотри, вон тому льву не досталось христианина!»[791] Унсет никогда не уставала приводить примеры поведения немцев, свидетельствующие о «глубоко укоренившемся безумии, от которого страдает весь немецкий народ»[792].
784
Brev fra Ebba Svarstad, 22.8.1943, NBO, 742.
785
Brev til Ragnhild, 27.8.1943, NBO, 742.
786
Brev til Ragnhild, 29.9.1943, NBO, 742.
787
Radiotale til Danmark 1943, NBO, MS. fol. 4235.
788
Undset 2007: Essays og artikler, bind 4, s. 12.
789
«My American Garden», Harper’s Bazaar, mai 1944.
790
«Classmates», September 1943.
791
Usortert, NBO, MS. fol. 4235.
792
«The War Criminals and the Future», Free World, november 1943, NBO, MS. fol. 4235.