Сигрид Унсет оправдывалась обязанностями по отношению к тем, кого она именовала «норвежской общественностью»[768]. Ей было не впервой действовать наперекор советам своего влиятельного друга, однако Бланш и Альфред Кнопфы по-прежнему приглашали ее к себе и стремились познакомить с ведущими американскими интеллектуалами.
В речи, с которой она выступила на торжественном предрождественском обеде для лауреатов Нобелевской премии в изгнании, Унсет напомнила собравшимся о неизменной верности духовным ценностям, которой отличалась Карин Бойе, и привела цитату из ее стихотворения об искренности: «Останься от всей жизни только день, я провела бы его в поисках прекраснейшего на свете. А прекраснее всего на свете — искренность».
Бойе была поэтом, бескомпромиссным в своей честности, «она наложила на себя руки, потому что утратила веру в силы разума и человечности, в то, что они переживут это чудовищное попрание правды и справедливости»[769].
Всякий раз, когда Унсет просили сказать несколько слов о скандинавской литературе и норвежской истории, дело заканчивалось атакой на немецкую культуру и все немецкое. В одном выступлении по радио, которое затем «Нью-Йорк таймс» перепечатала в своем воскресном приложении, писательница похвально отозвалась об Эрлинге Скьялгссоне и его практике обхождения с рабами. Унсет ссылалась на древние норвежские законы, которые давали рабам возможность заработать освобождение, и уже в XIV веке, то есть на полвека раньше, чем в соседних странах, рабство в Норвегии практически исчезло. Но теперь «немцы пытаются развернуть ход истории вспять, чтобы мы снова очутились чуть ли не на заре времен»[770].
Сигрид Унсет довольно часто получала приглашения выступить, случалось даже, что у нее совсем не было времени подготовиться. «Я немного научилась блефовать», — признавалась она своей подруге Хоуп Аллен. Писательница полагала, что пропагандистские выступления дают ей возможность поколебать представления о норвежцах — плюшевых мишках и девушках в национальных костюмах, какими они показались, в частности, Стейнбеку[771]. Когда же Унсет спросили, не собирается ли она написать роман об Америке, она с ехидством ответила, что не хочет повторять ошибок Стейнбека.
Она снова позволила журналисту переступить порог своего номера в Бруклине. Увидев фотографию красивого молодого человека в униформе, Эррол Брант сразу же сообразил, с чего лучше начать интервью:
— Это мой сын Ханс, он сражается в рядах норвежской армии в Шотландии, — пояснила Сигрид Унсет и не дрогнув принялась рассказывать о сыне, борющемся за свободу своей страны.
Но пространное интервью вышло под совершенно другим заголовком: «Женщины Германии не лучше своих мужей. Германию следовало бы подвергнуть перманентной оккупации». Подзаголовок гласил: «Немецкий народ — мечта для психиатра. Визит к Сигрид Унсет»[772]. Судя по вступительной части интервью, вопрос журналиста о том, возможно ли было избежать войны, если бы женщины имели больше влияния, не очень вдохновил Унсет. «Я совершенно убеждена, что немецкая женщина ничуть не лучше мужчины. Она восторгается воинственностью мужа, а вид сыновей в военной униформе трогает ее. Так было всегда, и всего лишь сорок лет назад немецкая женщина с ума сходила от гордости при виде того, как ее мужчина дерется на дуэли. Власть и жестокость приводят их в восхищение, они поощряют самые низменные инстинкты своих мужей и поэтому в той же мере несут ответственность за эту войну, что и мужчины», — объясняла норвежская писательница.
«Самое поразительное в ее внешности — это глаза, огромные, серо-голубые, по цвету напоминающие горные озера, только более теплого оттенка. В них отражаются искренняя доброта и внимание, озаряющие все ее лицо особым светом. Ее светло-голубое платье, каштановые волосы, слегка тронутые сединой, румяные щеки и алые губы вкупе со всей манерой держаться делали ее облик настолько притягательным, что, несмотря на мое обычное равнодушие по отношению к знаменитостям, я был очарован…»
Эррол Брант попытался переключить ее внимание на различия между европейскими и американскими женщинами, но очень скоро понял, что она не собирается отвлекаться от любимой темы.
«Немцы — безумный народ, — стояла на своем Сигрид Унсет. — Абсолютно безумный. Конечно, они могут быть и вежливыми, и приятными, когда требуется. Они очень приятные люди, пока ты им не противоречишь. Их совершенно невозможно заставить прислушаться к голосу разума, да и вообще бесполезно пускаться с ними в какие-то дискуссии. Мне еще не доводилось встречать абсолютно нормального немца».
Она привела несколько примеров комичности немецкого характера, того, как немцы склонны все преувеличивать. В частности, один немецкий патер утверждал, что комната, в которой он брал у нее интервью, освещалась факелами, когда на самом деле освещение было электрическим. Сама же она, согласно тому же интервьюеру, «была одета в викингский наряд, хотя я припоминаю, что это был костюм, купленный мной на Бонд-стрит».
Гитлеровская Германия, по мнению Унсет, заслуживала только одного: «Народ, во время войны опускающийся до истребления мирных жителей, должен быть уничтожен. У норвежцев есть старинная поговорка: „Мы ненавидим, но презираем в тысячу раз больше, чем ненавидим“». Она излагает план, предполагающий перманентную оккупацию и обращение к Красному Кресту и психиатрам, чьей обязанностью будет изучить немецкую проблему, исходя из предпосылки поголовного сумасшествия всего народа. «В Германии, стране, где безумие представляется нормой, психиатрам представилась бы уникальная возможность изучить этот феномен».
Журналиста, скорее всего, шокировали подобные заявления, однако он предпочел завершить статью словами сочувствия: «Я знал, что слова, исполненные ненависти к немцам, произросли из истекающего кровью материнского сердца, и, возможно, еще тысячам матерей предстоит повторить их в будущем»[773]. Позже, когда ей прислали статью, Сигрид Унсет аккуратно сложила ее в коричневый конверт, где хранила другие газетные материалы, представляющие особый интерес.
Так же методично она собирала и письма нового типа, которые приходили на ее адрес в гостинице. Это были письма незнакомых людей, критикующих ее за односторонние представления о немцах и пропаганду упрощенного образа врага. Издатель Унсет был не одинок в своем мнении, что, превращаясь в солдата пропаганды, она портит свою репутацию как писателя. Однако новости, которые она получала из Норвегии, только ожесточали ее сердце, так что она не видела причин менять тон. В Бьеркебеке поселились немцы, и той весной писательница еще не знала, что «добрым друзьям» удалось спасти ее книги. Ей оставалось только молиться Богу и надеяться, что немцы не пустили на растопку бесценные издания саг XVIII века и прочие редкие книги, которыми она имела обыкновение хвастаться перед гостями. Потом Унсет узнала, что Эйлиф Му при участии Юхана Анстейнссона из Норвежского научного общества в Тронхейме попытался спрятать самые ценные книги под предлогом их перевозки в Тронхейм, в чем им усердно помогал старший библиотекарь университетской библиотеки Вильям Мюнте. При мысли о любимых книгах перед внутренним взором Сигрид особенно отчетливо представала полка с ее детскими книгами. Ни библиотекарь Хьер, в свое время составивший полный каталог ее библиотеки, ни Анстейнссон, ни Мюнте или Му не могли понять, что значат для писательницы эти потрепанные томики, первые книги в ее жизни. Среди них — и «Норвежская иллюстрированная книга для детей» со ставшими классикой изображениями всего, что только можно придумать: от троллей до куриц и Пера-скрипача. Это была первая книга, подаренная ей отцом, — и с его дарственной надписью. А также потрепанный томик поэзии Китса и По, неизменный спутник ее юности. С этим дешевым изданием в руках она валялась на травке горного Хёврингена, когда ей было семнадцать. «Больше я их уже не увижу, — уверена была теперь Сигрид. — Мы знаем, что они [немцы] намереваются уничтожить после себя все, когда им придется покинуть Норвегию. Так они поступили в Италии. Ну и ладно, я все равно отлично помню, как выглядит каждая страница моих любимых книг, каковы они на ощупь, и уж этого-то у меня никому не отнять»[774].
768
Brev til Knopf, 8.3.1943, Harry Ransom Center.
769
Nobel Prize Dinner 1942, manus NBO, MS. fol. 4235.
770
New York Times, 9.12.1942.
771
Brev til Allen, 18.3.1943, NBO, 348.
772
Gjengitt i Norsk Tidend, 3.3.1943.
773
Norsk Tidend, 3.3.1943.
774
«Bøker som varer evig», The New York Times Book Review, desember 1943.