Ее непримиримая ненависть к немцам могла сравниться только с не менее беззаветной преданностью еврейскому вопросу. Писательница лично подписала несколько петиций к Уинстону Черчиллю, призывая английского премьера спасти евреев. Но в апреле 1944 года два молодых еврея застрелили в Каире близкого друга Черчилля, министра по делам Ближнего Востока лорда Мойна. Участвуя в работе «Американской лиги за свободу Палестины», Сигрид Унсет оказывала поддержку организации, к которой принадлежали убийцы. За это ее обвиняли в пособничестве террористам, однако Унсет стоически выдержала всю критику и подписала очередное обращение к Черчиллю. На сей раз с просьбой помиловать молодых убийц, осужденных на казнь, ведь ими «двигали боль и отчаяние, вызванные гибелью десяти миллионов евреев в Европе». Черчилль не прислушался к ее мольбам — осужденных казнили[813].
Унсет начала было писать продолжение к своим мемуарам «Одиннадцать лет», однако напряжение — война двигалась к развязке — мешало сосредоточиться на работе: «Последние несколько дней я пытаюсь перенести на бумагу некоторые воспоминания из моих школьных лет, но писать о том времени сейчас — все равно что писать о каменном веке. Такое впечатление, что это было невыразимо давно»[814]. Зато она с удовольствием дописала введение к книге «Правда и ложь» — своему пересказу народных сказок и быличек. Там она, можно сказать, изложила свое «кредо народного сказителя», как она его понимала. «Неплохое введение у меня получилось, как мне кажется», — писала Сигрид сестре Рагнхильд[815]. Ей не только удалось объяснить разницу между «лживой сагой» и остальными сагами, но и выразить свое восхищение могучей фигурой Асбьёрнсена. Великолепный повар и блистательный рассказчик, он жил среди книг и картин: «Когда мы, дети, проходили мимо „дома Асбьёрнсена“, нас всякий раз охватывало благоговение перед этим местом, источником драгоценнейших для нас даров»[816].
«Тот, кто в детстве научился различать дикие цветы, никогда уже не будет несчастлив», — писала год назад в «Нью-Йорк таймс»[817] Сигрид Унсет. Теперь, в марте, отправившись за лесными анемонами в Онейду, с растущим нетерпением ожидая заключения мира, она вспоминала свои слова. Поездка стала ее прощанием с Кенвудской общиной, но она взяла с собой клубни и семена цветов, да и с Хоуп Аллен прощаться навсегда не намеревалась.
Вскоре после этого, 7 мая, Сигрид Унсет сидела в гостях у Астри Стрёмстед и ее семьи в Нью-Джерси. Когда по радио начали передавать новости, все насторожились, и тут диктор объявил — Норвегия освобождена! «Фру Унсет сказала, что за все время в Америке не была так счастлива, и чуть не обняла меня от переизбытка чувств! Для меня тот день оказался вдвойне необычным — и счастливое известие из Норвегии, и почти что объятие со стороны фру Унсет!»[818] Правда, в следующем же выпуске новостей прозвучало опровержение, однако на следующий день освобождение Норвегии было признано фактом и о нем передавалось в каждом выпуске. Радость Унсет была омрачена известием о новой трагедии: незадолго до этого она узнала о гибели Хельге Фрёйсланна, единственного сына ее старинной подруги Хелены Фрёйсланн, отличавшейся хрупким здоровьем. Писательницу мучили дурные предчувствия относительно того, какие еще страшные вести ее ждут на родине. Что сталось с Уле-Хенриком, Мартином и многими другими?
Заключение мира ничуть не умерило ее ненависти по отношению к немцам. Девятого мая по радио она чуть ли не рычала в микрофон: «Сегодня исполняется пять лет и почти месяц с тех пор, как впервые завыли сирены <…>. [Немцы] были потрясены до глубины души, обнаружив с нашей стороны не одну только радость по тому поводу, что им пришло в голову нас изнасиловать. Мы же оказались столь безрассудными, что решили оказать им сопротивление»[819].
Она обратилась непосредственно к тем, кто нес бремя немецкой оккупации на родине, и тогда норвежскому народу вновь довелось услышать смиренную Сигрид Унсет: «Мы, кто жил за пределами Норвегии все это время, пока вы несли крест, выпавший нашей родине, мы, собственно, считаем, что у нас нет права к вам обращаться. Мы должны ждать, пока вы не заговорите с нами и не скажете, что нам делать». Писательница полагала, что в час суровых испытаний норвежский национальный характер показал себя во всей своей первозданной силе и цельности: «Стремление к закону и порядку, свободолюбие, реалистичность, заставляющая ценить вещи такими, какие они есть, — ведь даже если они и не отличаются особой красотой и гениальностью, они интереснее всех романтических измышлений и придуманных героев». Сигрид Унсет напоминала, что за каждым павшим, за каждой жертвой, принесенной во имя победы, стоят тени всех тех, кто когда-либо жил на этой земле, духи предков, поселившиеся в горах. Закончила она свою речь исландским стихотворением о вечном — «Песнью о Солнце»:
Пришла наконец пора паковать чемоданы. Унсет ходила по магазинам и делала покупки — шелковое нижнее белье для племянниц, горы нейлоновых чулок, ароматное мыло и все, что, на ее взгляд, могло потребоваться. Во время каждого такого похода по магазинам писательница думала о Норвегии, и покупки как будто приближали ее к тем, кто ждал ее на родине. Для близнецов Матеи, которых она еще не видела, были задуманы практичные подарки; она старалась никого не забыть. Отправила телеграмму Хансу на случай, если ее корабль будет останавливаться в Лондоне. Но пока он отозвался, прошло время, да и место среди счастливчиков, плывущих в Европу, удалось получить не сразу. Ожидание заполнялось новыми встречами и радиовыступлениями.
В конце мая в Карнеги-холле было организовано большое собрание норвежцев, и снова Сигрид Унсет взошла на сцену, и снова обратилась к собравшимся словами Нурдаля Грига:
«Эти строки Нурдаль Григ написал 17 мая 1940 года в Северной Норвегии, в поселке, где наши войска и добровольческие бригады наших союзников еще обороняли последнюю пядь свободной норвежской земли. <…> Нурдаль Григ и сам пал в воздушном бою над Германией, он, пославший слова последнего привета первым павшим норвежцам, он, который от лица всего народа поклялся: „Мы еще вернемся“»[820].
До сих пор прославленная писательница еще ни единым словом не упомянула другого знаменитого норвежского писателя — Кнута Гамсуна. Однако организация, в правлении которой состояла Унсет, «Общество по предотвращению третьей мировой войны», летом 1945 года пошла на довольно необычный шаг. В крупную кинокомпанию «Метро-Голдвин-Майер», купившую права на экранизацию романа Кнута Гамсуна «Виктория», было отправлено письмо с протестом.
«Вы должны иметь в виду, что мистер Гамсун был арестован в мае этого года в Осло по обвинению в пронемецкой деятельности», — говорилось в письме, и далее в качестве прямой противоположности Гамсуну приводился пример другой норвежской писательницы, Сигрид Унсет. Авторы письма заканчивали недвусмысленным призывом к компании пересмотреть свои планы: «Только в том случае, если подобные Гамсуну люди получат хороший урок, мы можем надеяться на мир в будущем»[821]. Копию письма отослали и Сигрид Унсет, а та сложила ее к остальным бумагам, связанным с деятельностью организации. Ожидая возвращения, писательница не отходит от пишущей машинки и постоянно отправляет новые письма редакторам, новые статьи. Шестого июня 1945 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала еще одно ее открытое письмо, где Унсет продолжала настаивать на бессмысленности всех попыток перевоспитать немцев. Она вновь прошлась по немецким понятиям о благодарности, какими они ей виделись, и в конце язвительно заметила: «Исхожу из того, что немцам таки свойственно некое представление о благодарности, раз уж в их языке существует соответствующее слово. Однако это представление, судя по всему, настолько далеко от англосаксонского, что любой, кто желает Америке добра, вправе сказать: не дай вам бог заставить немцев почувствовать себя благодарными». Вскоре она получила письмо от секретаря «Чрезвычайного комитета по спасению евреев» с выражениями горячей благодарности за подобное описание положительных качеств высокоморального немецкого характера[822]. Сигрид Унсет написала пространную статью на ту же тему для «Америкен меркьюри», озаглавив ее «Перевоспитание немцев», однако редактор отклонил статью, аргументируя тем, что в ней нет ничего нового по сравнению с публикациями в «Нью-Йорк таймс». В письме с отказом, в частности, говорилось: «Я надеялся, что Вы поделитесь своими соображениями относительно способов или хотя бы возможности перевоспитания немецких детей. Или, если перевоспитать их невозможно, посоветуете, что нам делать»[823].
813
Tveit 2000, s. 405.
814
Nordisk Tidende, 25.3.1945.
815
Brev til Ragnhild, 5.6.1945, NBO, 742.
816
Manus NBO, MS. fol. 4235.
817
New York Times, 2.2.1944.
818
NBO, MS. fol. 4235.
819
Radiomanus i NBO, MS. fol. 4235.
820
Norsk Fylking, 30.5.1945 — Carnegie Hall, manus i NBO, MS. fol. 4235.
821
Brev datert 22.6.1945, kopi i NBO, MS. fol. 4235.
822
Brev datert 8.6.1945, NBO, MS. fol. 4235.
823
Brev fra «The American Mercury», 20.6.1945, NBO, MS. fol. 4235.