— Пропала моя внучка, может, ее и в живых уже нет, унесла горная река!
Только к вечеру мы нашли нашу сестренку в поле. Девочка приткнулась к дереву, от дождя спасалась, к груди прижимала куклу и горько плакала. Отец схватил ее на руки, прижал к себе, целовал ее мокрый лоб.
— Да у нее жар, скорее к доктору! — сказал он.
В этот вечер никто из нас не разговаривал с Асей, даже не смотрел в ее сторону. Она испуганно и виновато поглядывала на отца, внимательно слушала, что говорил врач. Ночью, когда мы наконец успокоились и заснули, я проснулся от тихого плача. Смотрю, Ася сидит у постели больной, гладит русые кудри и шепчет что‑то ласковое.
— Уходи, бессовестная, злая девчонка! — закричал я. Тут проснулась Парида.
— Не гони ее, — говорит мне, — пусть побудет со мной!
…Неделю пролежала Парида, и все это время Ася не отходила от сестры. Никто из нас больше не вспоминал о случившемся, ни в чем не упрекал Асю.
— Пусть сама поймет все, — говорил отец.
И Ася поняла. Будто переродилась. Все свои любимые игрушки она тащила Париде, сидела около нее часами, рассказывала сказки, услышанные от бабушек. Когда приходил врач, Ася потихоньку пряталась в уголке и не пропускала ни одного его слова. Уколы, которые делали сестре, она, казалось, ощущала как свои собственные — морщилась от боли, вздрагивала, и Париде приходилось успокаивать ее:
— Это совсем не больно, Асенька!
С тех нор сестрички наши и подружились.
В один и тот же день пошли они в школу. Сели за одну парту. Уроки делали вместе, всегда помогая друг другу. Асе легко давалась математика, Париде — с трудом, а вот с русским языком у Аси были нелады, тут уж Парида приходила ей на выручку.
После третьего класса из‑за вирусного гриппа у Аси заболели глаза. Пришлось ей надеть очки. Я, глупый, подсмеивался над сестрой, называл ее четырехглазой. «Какой ты, Жамал, бессовестный, — стыдила меня Парида, — ей и без того тяжело, а ты еще дразнишь ее».
И вот однажды в разгар экзаменов бабушка Зулхижат нечаянно разбила очки у Аси. Лежали они на стуле, а бабушка по слепоте села на них. Сколько слез пролила Ася.
— Завтра мне диктант писать, что я теперь буду делать? — сокрушалась она.
— Прости, дочка, старую, слепую старуху, возьми мои очки, — говорила расстроенная бабушка.
— Твои не подходят мне, разве я увижу что‑нибудь в них! Не пойду я на экзамены. — Ася ушла к себе и даже ужинать отказалась.
Хватились мы — Париды не оказалось дома. Оказывается, она еще днем ушла, сказала, что в школе кружок какой‑то собирается. Я пошел за ней в школу, а ее там не было. Мать забеспокоилась. Куда могла деться Парида? Неужели опять к отцу убежала как когда‑то. Он теперь работал далеко от аула, на Судаке. Там началось строительство большой станции. Сколько ни уговаривали мать и председатель колхоза не уезжать так далеко, он отказался наотрез.
— На Сулаке строят такую станцию, туда съезжаются со всех концов страны строители, а я не могу в ауле сидеть. Привык к такой работе, — и уехал.
Магомед уже два часа сидел у телефона, все добивался Чир–Юрта, хотел позвонить отцу. А во дворе совсем стемнело. И вдруг появляется Парида потная, усталая, но веселая.
— Где же ты пропадала? — накинулась на нее мать. А она говорит:
— Ходила в райцентр, в аптеку, вот купила по старому рецепту очки Асе. — Нам же завтра диктант писать, она может без очков ошибок наделать.
Если бы вы видели, как обрадовалась Ася. Сразу всю печаль, как рукой сняло. Бросилась к сестренке, расцеловала ее, закрутила, завертела. — Давайте ужинать скорее, — кричит, — я есть хочу, с голоду умираю!
Чем старше становились девочки, тем больше привязывались они друг к другу. Соседи нам завидовали: «Какие дочери у вас, любой рад будет породниться с вами». Да, между нами, братьями, не было такой дружбы. Каждый из нас со своими ровесниками пропадал в поле, на речке, а сестры всегда и всюду только вместе. И мечты у них были одинаковые — обе собирались учиться на врача.
Подошло время и сваты начали заглядывать к нам. Но отец у меня был строгий человек в этом отношении. Он заявил: «Пусть мои дочери сами выбирают себе женихов. Я не хочу, как другие, дать слово, а потом раскаиваться».
И вот однажды случилось то, чего мы все не ожидали. Как сейчас помню, в тот день сидел я в классе, рисовал что‑то для стенгазеты, вдруг прибегает Ася вся в слезах.
— Что случилось? — Она долго не могла выговорить ни слова, — Что ты мямлишь, быстрее скажи, какая беда еще стряслась!
— Отец Париды приехал!
— Что?! — не понял я. — Ведь отец дома, отдыхает.
— Не наш, а другой, настоящий, — почему‑то шепчет Ася.
Я выбежал из класса. Вижу, идет светловолосый человек с палкой в руке, прихрамывает. Рядом с ним отец. А аульчане шепчутся: «Нашелся отец Париды! Вай, что будет?» Моя мать потом рассказывала нам. «Смотрю, — говорит, — и вижу чужого человека, очень похожего на Париду. И в груди у меня будто огонь прошел».
Человек поднялся вслед за отцом к нам на веранду, сел на стул, посмотрел на Париду — она стояла рядом с Асей. Дрожащими руками вынул из нагрудного кармана потертый газетный лист. А в газете портрет моего отца с маленькой девочкой на руках.
— Сколько лет я искал жену и дочку, — рассказывал Михаил Забора (так звали этого человека), вернулся с фронта, все село сгорело дотла. Думаю, все погибли — и дочь, и жена, но поиски пачал. Нигде никаких следов. Ходил по музеям, спрашивал военных, искал своих односельчан — никто не знал судьбу моей семьи. Написал в армейскую газету, рассказал о своем горе. Просил помочь в розыске. И вдруг из архива получаю эту вырезку фронтовой газеты. Прислали на случай, а вдруг… Места боев‑то были мои, родные. Я сразу узнал свою дочь. Думаю, Полина жива. Но где же этот храбрый горец, добрый человек, который спас ее? Люди помогли мне найти детдом, где жила Полина. Но там ничего не могли сказать об этом горце, жив ли он, или погиб. Узнал я только, что он дагестанец. Вот приехал в Дагестан, а тут один товарищ, Герой Советского Союза работает в военкомате республики. Он сразу узнал вас, — улыбнулся Забора моему отцу. — Оказывается, воевал с вами. Вот он и дал мне ваш адрес, и я приехал…
…Так в шестидесятом году нашелся настоящий отец Париды. Вскоре она уехала со своим отцом. Уехала со слезами на глазах, взяла с собой на каникулы и Асю. С тех пор наша сестра живет в украинском селе. И часто приезжает к нам в горы, и мы часто бываем у нее…
Тут и кончился мой рассказ. Джабир и Аджар, затаив дыхание, слушали меня. А по лицу Фаризы текли слезы, и она их не стыдилась.
— Прямо как в сказке, — говорила она, — Что только не случалось в годы войны. Моего брата, в честь которого мы назвали Аджара, долго считали погибшим. Оказалось, он остался без обеих ног, рук, да к тому же и ослеп. Его приютила белорусская женщина, у которой погиб сын. Аджар не хотел возвращаться к молодой жене калекой. «Зачем я ей нужен теперь!» — думал он. Но мы узнали обо всем и поехали за ним. Бедная его мать! Не дождавшись сына, она умерла годом раньше. Не дай, бог, такому повториться! — Фариза крепко прижала к себе сыновей и надолго задумалась.
В окне вагона проплывали далекие поля, цветущие луга, леса и перелески, и не верилось, что еще где‑то на земле рвутся бомбы, рушатся дома, горят посевы, горько плачут сироты, цепляясь за платья убитых матерей.