И тут совсем рядом мы услышали тихий жалобный стон.
Вася встал и, шатаясь, пошел за холмик, а потом сделал знак рукой и мне. За холмом на земле умирала от ран молодая женщина, почти девочка. По бледному лицу с заострившимися чертами бежали струйки крови. Маленькая девочка, лет четырех, судорожно цеплялась за платье женщины. Босая, без платка она вся дрожала от страха и холода. Видно было, женщина ползла издалека вместе с девочкой и упала уже совсем у реки. Вася наклонился к умирающей, но мутный взгляд ее уже ничего не выражал. Она скончалась. Мы тихо сидели у ее изголовья, не было уже ни слез, ни слов.
— Надо похоронить ее, — прошептал Вася. Я вынул нож — единственное наше оружие на двоих, — и начал рыть могилу. Мы бережно стали опускать туда женщину, и тут маленькая девочка, как бы очнувшись, заплакала горько и безутешно. Она вцепилась в мои ноги, стала кусать мои руки.
— Фашист, фашист, оставь мою мамочку!
Я бросил нож, прижал девочку к груди и заплакал вместе с ней. Я не помнил, когда я плакал так, даже в детстве. Редкие и без того, мои слезы на войне совсем иссякли, как источник в засуху. Когда я видел поруганные тела молодых девушек, окровавленные седины стариков, не слезы, а гнев и ненависть душили меня.
А здесь, у могилы неизвестной женщины, когда к моей груди прижался дрожащий от ужаса ребенок, как птенчик, выпавший из гнезда, теплый, слабый комочек, лед растаял в моей груди и слезы потоком хлынули из глаз. Казалось, что вместе со мной плакали и листья израненных деревьев, и птицы, и небо, затуманенное дымом пожарищ, и солнце, увидевшее землю, залитую кровью.
— Как тебя зовут? — спросил я девочку.
— Полина, — еле слышно прошептала она.
Я прижал ее крепко к груди и зашагал вдоль опушки леса. Сзади, опираясь на палку, шел Вася.
![В теснинах гор i_021.png](https://litlife.club/books/231560/read/images/i_021.png)
Внезапно Вася остановился.
— Тихо, — сделал он знак рукой и бросился за ближайшие деревья. Я последовал за ним.
По тропинке, прямо на нас, шли два немца. У обоих автоматы, у одного в брезентовом футляре телефон. «Связисты», — догадался я. Один из них толстый, рыжий, на ходу жевал хлеб. Я провел рукой по голове Полины, призывая ее к молчанию, и отодвинулся чуть в сторону, чтобы лучше спрятаться. «А что, если заметят? — быстро соображал я. — Нет, надо нам напасть на них. Рыжего я возьму на себя, он поздоровее, а того тощего пристукнет Вася». И тут Полина дико закричала — она тоже увидела немцев. Я бросил ее на землю и кинулся на рыжего. В считанные доли секунды я свалил его на землю, — уж не знаю, откуда такая сила появилась. Вася бросился на второго. Но тот, визжа от страха, вцепился в Васино плечо и, не рассчитав удара, Вася врезался в дёрево. Я ткнул немца лицом в землю и, навалившись, держал его до тех пор, пока он не захрипел. Рядом барахтались Вася и второй немец. Неожиданно я увидел, как сверкнул нож в руках фашиста. Я бросился на помощь к Васе и… не успел. Проклятый фашист успел вонзить его в грудь парня. Когда он снова поднял руку, я перехватил ее и сжал из последних сил. Нож упал на землю. Я поднял его и несколько раз погрузил в обмякшее тело врага. Потом наклонился к другу.
— Прощай, Гриша, я умираю, — прошептал Вася. Лицо его странно побледнело, глаза ввалились.
— Нет, нет, ты поправишься, все обойдется, обойдется! — говорил я, боясь поверить в эту нелепую, страшную смерть.
— Нет, Гриша, ничего не обойдется… Расскажи маме и Рае, как все было… Перейди с Полиной реку, там, у домика лесника… — он что‑то еще хотел добавить, но голова его упала набок, и он затих навсегда.
— Вася! — стонал я. — Зачем, как это могло случиться! — Обезумевший, я бросился на немцев.
— Получай, фашист, получай, гад, за все, за все! — говорил я вне себя от отчаяния и до изнеможения пинал ногами мертвых врагов.
Потом я положил Васю под дерево и засыпал землей, взял фашистский автомат и только тут вспомнил о девочке.
Где она? Я бросился ее искать. Неужели я и ее потеряю. Эта потеря казалась мне тяжелее всех бед, случившихся со мной за день. Я заглядывал под каждое дерево, хотя пот лил ручьями и ноги мои еле двигались. И как же я обрадовался, когда увидел в кустах маленькое дрожавшее тело. Вмиг я забыл обо всем. Как самое дорогое, поднял я Полину на руки. Она бредила. Лоб ее пылал, глаза затуманились. Я прижал ее к себе н пошел к реке. До поздних сумерек пришлось отсиживаться в прибрежных зарослях — над рекой летал вражеский самолет, и от хутора лесника немцы время от времени для верности стреляли из автоматов в разные стороны. Сквозь кусты я просматривал местность и прикидывал что и как.
Во что бы то ни стало перейти на ту сторону к своим! Отдать девочку в надежные руки.
Временами мне казалось, будто Асю я прижимаю к груди, и сердце мое замирало от радости. Я был голоден, но кусок хлеба, найденный в сумке немца, не шел мне в горло. Полина выплевывала хлеб и просила воды. Я вспомнил, как маленькая Ася болела корью и тоже просила воды таким же тоненьким слабым голоском. Что делать? Я осторожно положил девочку под куст, а сам пополз к реке. Вернулся я с пилоткой, полной воды. Я напоил девочку, напился сам, положил мокрую пилотку на пылающий маленький лобик и стал ждать. Когда достаточно стемнело, я поднял Полину на плечо, взял автомат и вошел в прохладную воду. Уже почти у берега меня чуть было не подстрелили свои. Пули свистели и справа и слева. Я громко выругался, не зная, как быть дальше. И вдруг стрельба прекратилась. Я вылез на берег и пошел через кусты напролом.
— Руки вверх, — услышал я совсем рядом. Ох, как я обрадовался этому возгласу. Я бросил автомат и стоял, прижимая девочку к себе. Меня отвели в штаб, где пришлось рассказать обо всем.
Командир выслушал мои злоключения не перебивая и лишь изредка бросал быстрый взгляд в сторону человека, неподвижно застывшего у окна.
— Вот какие наши солдаты! — только и сказал он, когда я кончил. А человек у окна, — он оказался корреспондентом армейской газеты, — • сфотографировал меня с Полиной на руках.
…Немало лет прошло, прежде чем увидел отец этот снимок.
— Пять дней мы с Полиной провели в госпитале. Девочка выздоравливала и вое сильнее привязывалась ко мне. Она не отходила от меня ни на шаг. Даже во сне кричала: «Папочка, не оставляй меня здесь, где ты, папочка?»
— Не оставлю, Полиночка, не оставлю, — успокаивал я девочку, гладя ее мягкие волосы.
Из госпиталя меня отправили в новую артиллерийскую часть. Полину я сдал в детский дом.
Часто вспоминал я маленькую голубоглазую украинку, так же часто, как родных детей.
«Ты придешь, папа, за мной?» — все спрашивала она. «Приду, родная, приду», — отвечал я, и сердце мое сжималось от жалости. Я часто писал в детский дом, воспитательница отвечала мне, сообщала, что девочка здорова, весела и ждет не дождется моего возвращения.
Вскоре я опять попал в госпиталь. А после госпиталя разрешили мне ехать домой на побывку. Не утерпел я и отправился в тот город, где находился детский дом.
Полина не отпускала меня ни на шаг.
— Ты приехал за мной, ты возьмешь меня с собой, да, папочка? — говорила она, розовая, сияющая от радости. — Что мог я ответить ей?
— Возьму, родная, — поедем с тобой в горы, там у тебя есть сестра и братья. Они ждут нас.
Вот мы и вернулись…
Отец был ранен в плечо. Это была его третья рана. Обычно после госпиталя он снова отправлялся на фронт, отказываясь от побывки домой. «Хочу посмотреть Берлин!» — говорил он. Но на этот раз ради Полины он согласился вернуться домой. Как обрадовались мы все его приезду! Дядя Али–Булат зарезал единственного барана в честь такого события и угощал всех, кто приходил проведать отца.
Аульчане говорили: «Хороший человек, не оставил сироту». Полина переходила из рук в руки, каждому хотелось приласкать ее, поцеловать, прижать к сердцу. Бабушка по отцу Зулхижат достала из своего заветного сундука яркий платок. Она взяла девочку на руки и накинула на белокурую головку Полины платок.