Кинжалы были самые разные — и с золотой, и с серебряной чеканкой, и с рукоятками нз слоновой кости. А рядом — ножи, подковы.
«Отличный курдюк, дешево отдам», — слышалось с другой стороны.
«Бурка! Прекрасная андийская бурка! Весь свет обойдете, а такой не сыщите, — звал торговец. — Путнику домом будет, чабану и постель и чадра, а воину — щит».
![В теснинах гор i_004.png](https://litlife.club/books/231560/read/images/i_004.png)
Абдулатип залюбовался бурками. Здесь были маленькие, как раз бы ему впору. Такая бурка была у Назира, сынка Дарбиша. Красивая, с позолоченной лентой. Он надевал ее в дождливую погоду на зависть ребятам. Будь у Абдулатипа деньги, обязательно купил бы такую. Она была бы ему как дом, ушел бы в ней партизанить в горы.
«Покупайте трости, прекрасные трости! — зазывал унцукулец. — Старику трость — третья нога, молодому она в пути пригодится. С нею вам и змея не страшна — в одну минуту раздавит ей голову. И камень с дороги столкнете, дабы не мешал во след идущему». Ох, и красноречивы эти унцукульцы, умеют похвалить свой товар. Только вот Абдулатипу трость ни к чему. Просто так, конечно, можно поглядеть. Рядом с тростями у торговца — кнуты, курительные трубки с красивыми узорами из серебра. Рядом с унцукульцами гоцатлинцы продают серебряные украшения.
— Купите серьги, купите серьги! Для невесты они незаменимы! Любую горянку украсят наши серьги, — нараспев кричала гоцатлинка. Но все эти звенящие украшения ни к чему Абдулатипу. Его внимание привлекает продавец, стоящий на веранде чайханы Дарбиша, что на виду у всех возвышается над базаром. Продавца зовут Хумалав. Он старый знакомый Абдулатипа. Его белый, с масляными пятнами передник подхвачен поясом с серебряной опушкой, сам он толстый, как винная бочка, круглая большая, как тыква, голова без единого волоска блестит на солнце. Вытирая одной рукой пот со лба, другой он держит на раскаленных углях шомпол с шашлыком, ловко поворачивает его, причмокивая при этом губами. Уж Хумалав не пропустит мимо чайханы ни одного прилично одетого человека. «Прошу отведать шашлыка, — кричит он. — Самого лучшего шашлыка. Из ягненка только что зарезанного, — рядом с ним на подпорке веранды висит свежая туша барашка. — Самый лучший шашлык у щедрого хозяина Дарбиша!»
И раньше Абдулатип ходил каждый базарный день к этой чайхане, откуда несся дразнящий запах дымящегося на углях шашлыка, смотрел, как ловко Хумалав вращал шомпола, откусывая на пробу горячие куски мяса, как нес еще дымящийся шашлык посетителям. Положив его на тарелки, Хумалав, не торопясь, разливал в стаканы красное вино, не забывая при этом развлекать гостей какой‑нибудь шуткой. Стоя в стороне, Абдулатип глотал слюни, смотря, как с аппетитом едят те, кто приехал на базар на своих конях.
Сын Дарбиша, Назир, частенько околачивался здесь, чувствуя себя хозяином, он брал у Хумалава лучшие куски шашлыка, лазил в буфет за конфетами и жевал их, дразня этим мальчишек из верхнего аула, которые обычно толкались возле чайханы. И хотя был он ровесником Абдулатипа, держался он с ним свысока, как хозяин. Назир любил пофорсить. Одевался в черную атласную рубашку, в черкеску с газырями. На голове — кубанка из дорогого бухарского каракуля. За поясом он носил маленький кинжал с золотой чеканкой и рукояткой из слоновой кости. Иногда, желая показать свое превосходство перед ребятами, он наливал себе вина и, выйдя на веранду, не торопясь, пил, кося глазом на ребят. Назир не прочь был обмануть своего богатого отца, ухитрялся тайком от него продавать вино ребятам. Делал он это просто. Вино для чайханы Дарбиша привозили на мулах из Грузии, в специальных овчинных сумках, а в чайхане выливали его в бочки. Из них разливали по кувшинам. Когда большие бочки были наполовину опорожнены, вино приходилось высасывать из них с помощью резинового шнура. Тут‑то Назир и зазывал кого‑нибудь из толпившихся около чайханы ребят, не задаром, конечно: высасывая вино через шнур, ребята могли достаточно напиться, а за это Назир брал плату, правда, меньшую, чем в чайхане, и потому желающих было немало. Абдулатипу интересно было попробовать вкус вина, любопытно, отчего это ребята становятся после него веселыми, смешными, чуть что готовы затеять драку, как петухи, но ему нечем было платить Назиру, и к бочкам его не допускали. Зато остатки шашлыка иногда ему перепадали. Видно, сердце у Хумалава было доброе, и он, видя голодного паренька, часами простаивавшего около чайханы, потихоньку от хозяев совал ему оставшиеся на тарелках посетителей куски шашлыка.
Вот и сегодня Абдулатип остановился возле чайханы Дарбиша. Но сегодня он пришел совсем не для того, чтобы вызвать жалость Хумалава, нет. Ему хотелось показаться ребятам и прежде всего хвастливому Назиру в своей партизанской форме. Пусть не задается этот противный Назир: у него, Адулатипа, тоже новые сапоги и кубанка, и даже с красной звездой. Но оттого ли, что сегодня слишком много людей наполнили чайхану, или оттого, что ни Хумалав, ни Назир не узнали его в новой одежде, никто не обратил на него внимания. Напрасно он встал возле самой веранды, Хумалаву было не до него. Одним ударом кинжала он отбросил баранью ногу для нового шашлыка и стал резать ее на куски. «Ничего, когда‑нибудь придет время, и у всех будет шашлык и пироги из творога», — вспомнил Абдулатип слова Сааду. Он пошел прочь от чайханы мимо базарных рядов, где рядами были разложены морщинистые яблоки, которые берегли всю зиму, чтобы теперь продать подороже, мешки с кукурузой.
«Хорошие кувшины, спешите купить!» — услышал он знакомый голос. Около гончарной посуды стоял старый балхарец в лохматой папахе и овчинной шубе и кричал на ломаном аварском языке. Не успел Абдулатип как следует его рассмотреть, как тот сам обратился к нему:
— Кого я вижу! Старого кунака Абдулатипа! И с красной звездой на папахе! Неужели в большевики записался? — улыбнулся балхарец, протягивая ему руку.
— Здравствуйте, дядя Мирза, — обрадовался Абдулатип. «Значит, 01 заметил мою звезду», — с удовольствием подумал Абдулатип и взял боль шую, потрескавшуюся руку балхарца.
— С приездом, дядя Мирза. Я вас сразу не узнал.
— Конечно, когда богатыми становятся, не замечают нас, простых людей, — пошутил дядя Мирза. — А вот я зато тебя сразу узнал. Ну и сапоги у тебя. Как у генерала. Вот бы брюки еще тебе новые, совсем бы женихом выглядел.
Ребята в ауле любили балхарца дядю Мирзу. Он часто приезжал продавать свои гончарные изделия, останавливаясь обычно у лудильщика Нуруллы. Для детей у него всегда были припасены глиняные свистки, сделанные в виде птицы. А ребята за это тащили ему сено для мула и хлеб. Как‑то дядя Мирза подарил и Абдулатипу чудесный свисток. Стоило подуть в него, как он соловьем заливался. Свистеть его тоже научил дядя Мирза. Абдулатип в благодарность за свисток принес с сеновала Издаг мешок сена для мула Мирзы.
— Спасибо, мальчик, — благодарил балхарец. — Не забываешь старика. — Но тут вдруг прибежала разъяренная Издаг, выкрикивая на всю улицу проклятья.
— Ах ты негодяй, вместо того чтобы в дом, так он из дома тащит. Я с трудом сено корове собрала, а он балхарцу отдал. — В ярости она вырвала свисток из рук растерянного Абдулатипа и швырнула его об каменную стену дома. Свисток–птица разлетелся на мелкие кусочки. — Вот тебе, негодяй, — костистой рукой Издаг ударила Абдулатипа по затылку.
— Какая сердитая у тебя мать, — сказал дядя Мирза. — Вместо слов у нее изо рта камни вылетают.
— Не мать она мне. — Абдулатип чуть не плакал: ему жаль было чудесный свисток–птицу, которую разбила Издаг.
— Ну не огорчайся так, сынок, — успокоил дядя Мирза. — Я тебе получше этого свисток привезу.
Ровно через год, поздней осенью приехал балхарец с нагруженными мулами. Он, как и всегда, остановился во дворе Нуруллы. Услышав о его приезде, прибежал туда и Абдулатип. Нет, дядя Мирза не забыл о своем обещании: он привез Абдулатипу новый чудесный свисток на зависть всем ребятам в ауле.