Но Иманали, присмотревшись к Абдулатипу, понял, кто стоит перед ним. У мальчика были точно такие глаза, как у его жены Катилай. «Кстати пришел этот мальчик. Может, это вернет Катилай силы», — с надеждой подумал он и, взяв удивленного Абдулатипа за руку, повел в дом. Услышав вдруг страшный крик, доносившийся из дальней комнаты, Абдулатип в нерешительности остановился.
— Идем, мальчик. Это кричит твоя мать. Ей очень плохо, она больна, — грустно сказал Иманали. — Пойдем, она обрадуется тебе.
— Ой, Иманали, ей очень плохо, — бросилась к нему женщина вся в черном. Это была знахарка, она должна была принимать у Катилай роды. — Боюсь, не сможет родить, бедняжка, — покачала головой знахарка, хитро посматривая на хозяина.
— Пол–богатства моего отдам, только спаси ребенка. Главное, чтобы ребенок остался жив. Он очень нужен мне, — зашептал ей Иманали. У него не было детей, и Катилай он взял только ради наследника. И вот теперь она умирает не в силах родить, и опять он останется без ребенка. — Ребенка спаси, — тряс он за плечо знахарку.
Вдруг Абдулатип увидел, как кричавшая на белой кровати женщина медленно повернула к ним красное, покрытое потом лицо, и взгляд ее замер. Неужели это его мама? Женщина на белой кровати повела языком по губам, пыталась что‑то сказать, но слов не было слышно.
— Мы его оставим у себя, братом будет для нашего ребенка, только не умирай, Катилай, — склонился над больной Иманали. Он чуть не плакал. Из глаз Катилай сорвались слезы, покатились по белым как мел щекам. Шевельнулись бескровные губы.
— Скажи же что‑нибудь, Катилай. Посмотри, открой глаза, вот стоит твой сын, — сказала и знахарка.
Вдруг душераздирающий крик нарушил тишину, Катилай дернулась всем телом и замерла.
Перепуганный Абдулатип бросился вон из комнаты. Во дворе плакали какие‑то женщины. Абдулатип бежал по незнакомым кривым улочкам, будто за ним гналась злая собака. Добежал до леса, упал на примятую выгоревшую траву и расплакался. Пылающий лоб касался земли, и от нее шла прохлада и успокоение. Долго так лежал Абдулатип, незаметно уснул, а проснулся, когда уже взошла луна. Ему вдруг показалось, что это лицо матери и что она смотрит на него. И лицо это печальное и тусклое от мучительной боли.
Абдулатип вскочил, заторопился. А луна, казалось, плывет за ним следом. «Хоть ты и бежишь от меня, я всегда буду идти следом за тобой, сынок», — словно говорила она.
Абдулатип пришел домой поздно ночью. Бабушка не спала. По всему аулу искала его.
— Ой, родимый ты мой, пришел наконец. Я‑то, старая, не знала что и думать. Долго ли до беды. Уж не утонул ли, думала.
— Вот, видишь, не утонул, — ответил резко Абдулатип.
— Где ж ты пропадал? — Бабушка прижала его к груди.
— В горах заблудился, — соврал он. Но бабушка догадывалась, где он был. «Наверняка к матери ходил, бедняжка. Вот и сердитый вернулся, — видно, Иманали прогнал его».
Долго не мог уснуть в ту ночь Абдулатип. Во сне он метался, звал кого‑то. Бабушка сидела возле него. «А луна может болеть?» — вдруг проснувшись на какую‑то минуту, спросил он, увидя бабушку. Та испугалась — не заболел ли внучек, не бредит ли. Потеплее укрыла его. «Спи, милый, спи. Луна не болеет, только тучи на время могут закрыть ее от матери–земли», — тихо прошептала она, успокаивая уже опять засыпавшего Абдулатипа.
А на следующий день до них дошли слухи, что Катилай умерла при родах. Бабушка плакала: «Бедная Катилай, куропаточка, пойманная капканом, слез не осталось оплакивать тебя».
Так лишился Абдулатип матери. У мачехи же его, Издаг, даже после смерти Катилай осталась к ней зависть и ненависть. «Проклятая, оставила на горе мне своего щенка», — шипела она. От ее скрипучего голоса Абдулатипу становилось не по себе, ему казалось, будто он слышит, как точат кинжал. Тогда он съеживался, словно от удара. Слова Издаг падали, как камни, которые швыряли в него, когда он залезал в мечетский сад.
Издаг жаждала ребенка, но его не было. И это еще больше ожесточало ее против Абдулатипа. Стоило Чарахме ласково заговорить с сыном, как она менялась в лице, словно змею увидела, и, выливая свою злобу, швыряла чем попало в козу или петуха, мирно гулявших во дворе. «Злая она. Вот Аллах и не дает ей ребенка», — не раз говорила бабушка. После бабушкиной смерти Абдулатип полностью попал в лапы Издаг. Каждый день она находила какой‑нибудь повод придраться к нему.
Вот и сегодня. Насильно притащив Абдулатипа домой со двора Асадуллы, она закрыла на засов ворота, явно намереваясь дать волю своей злобе: «Ишь ты, негодяй. Шайтаном меня назвал». Она схватила лежавшую под лестницей метлу. «Ну, подожди же, щенок. Я покажу тебе сейчас шайтана».
Абдулатип стремглав бросился вверх по лестнице в комнату отца. Он знал, что такие слова Издаг не простит ему. «Не надейся, не убежишь». Тяжелые ботинки Издаг застучали по лестнице. Абдулатип метнулся было к окну — нельзя ли выпрыгнуть, но оно было закрыто снаружи. В дверях с метлой в руках появилась разъяренная Издаг. Абдулатип прижался к окну, и тут вдруг его взгляд случайно остановился на кинжале отца, висевшем на ковре. В поездки отец всегда брал с собой другой, маленький кинжал, а этот, наследственный, всегда висел здесь. Отступая от злобных глаз Издаг, Абдулатип подвинулся к стене, где висел ковер. На память вдруг пришли слова бабушки: «Никогда не отступай, внучек. Если прав, сумей постоять за себя». Так говорила ему бабушка, когда он как‑то пришел домой в синяках — подрался с двумя мальчишками из верхнего аула.
Горевшие злобой глаза Издаг вдруг застыли от ужаса, рука, сжимавшая метлу, застыла в воздухе — она увидела, как в руках Абдулатипа сверкнул кинжал.
— Живот распорю, если ударите меня.
— Ах ты, проклятое отродье. Убить меня задумал! Вот как благодаришь меня за то, что кормлю, одеваю тебя! Не зря говорят — кто кормил сироту, тому бочку желчи пришлось выпить!
— Не из своего сундука кормишь, — смело ответил Абдулатип. Такая решительность была неожиданной для Издаг. Она опустила метлу, хотя в глазах ее ярость так и кипела.
— Как разговаривает, щенок! Не из сундука ли твоей нищенки матери? Ну, подожди, вот вернется отец. Он тебе покажет, — зло бросила она и вышла. «Испугалась», — радостно подумал про себя Абдулатип.
— А я вот скажу отцу, что ты мне одну сыворотку давала, — бросил вслед ей Абдулатип.
— И вовсе ничего не дам, собака. Дохлятину поешь, — уже более миролюбиво крикнула Издаг, гремя на кухне посудой. Она поставила молоко на очаг и стала снимать творог. — Иди, принеси кизяку. Да заодно и воды принеси, — крикнула она Абдулатипу.
Абдулатип понял, что злость ее улеглась, и был рад этому. Он в–зял кувшин и побежал к источнику.
Всегда, когда он ходил за водой или тащил на спине хворост, ребята, особенно сын купца Назир, смеялись: «Смотрите‑ка, девушка за водой пошла». Ведь в ауле по обычаю за водой ходили только девушки. Поэтому Абдулатип ходил за водой через кладбище. Там мало кто замечал его.
Голодный и усталый возвращался Абдулатип от источника. Уже у ворот своего дома он йочувствовал вкусный запах творога. Бывало, бабушка снимет его на миске и положит ему, горячий, резинастый, да к нему еще и сливочного масла добавит. Правда, случалось это еще тогда, когда у бабушки была корова. Ее убило сорвавшимся со скалы камнем. Бабушка сильно горевала: «Неужели Аллаху угодно было в целом стаде мою корову выбрать?» А вот у мачехи Издаг две коровы, но она никогда не дает ему творога. Вот и сейчас он, голодный, сидел у очага и, вдыхая запах творога, глотал слюни. С надеждой смотрел на Издаг.
— Чего глаза‑то вылупил. Сопли вон вытри, оборванец, — проворчала Издаг, протягивая к его носу щипцы. Кончики их были горячие, но Абдулатип вытерпел это оскорбление, все еще надеясь получить кусочек творога. Издаг сняла его черпаком, положила в блюдо. Абдулатип с жадностью смотрел на него. Он не смел просить у нее, а она и не думала кормить его творогом. Убрав его со стола, поставила перед Абдулатипом чугун сыворотки. — Ешь вот, пусть оно у тебя через нос выйдет! — Мачеха бросила на стол сухой хинк из ячменя. — Остатки сыворотки дай ослу. Дашь своему псу, так и знай — оставлю без завтрака.