За нами стали следить строже, но мы с Василием Отрожденовым при помощи леснеровских рабочих после трех прививок убежали опять; по горло в воде прошли через речку и 75 верст пешком шли уже на Петроград. Потом на товарном поезде добрались до Петрограда, зашли по домам, где сказали, что приехали по служебным делам, взяли кой-чего и на Варшавский вокзал и уехали в Двинск. Прошли до позиции - к штабу полка; нас в 175 Роменском полку не приняли. Нас отправили в штаб 44 дивизии, а оказалось, что 37-й броневой взвод причислен к этой дивизии, и нас за бродяжничество отправили с казаком в Двинск к этапному коменданту; а адъютант оказался при допросе - он снимал с нас - был знакомый; он нам дал денег и бумаги и послал искать себе место где-нибудь в инженерной части. Мы были на Рижском фронте, на Австрийском фронте, и нигде нас не принимали; мы поехали в Петроград с Молодечно через Полоцк. Неделю были в Петрограде и уехали опять в Двинск к тому же коменданту, но вперед продали одежду инженерной части; а он нас назначил с командой выздоравливающих в 29-й армейский корпус, откуда в 3-й стрелковый полк в тре-{329}тью роту, где были до 15 августа 1916 г. А 15-го сдали пробу и были отправлены в Пермский пушечный завод.

И вот 21 сентября я приехал в Мотовилиху, поступил в инструментальный цех фрезеровщиком, отработал месяц и заболел воспалением слепой кишки, пролежал в госпитале 11/2 месяца. Вышел, поработал несколько дней, 8 декабря опять заболел и лежал до 26 января; а потом уехал в Петроград, до 16 февраля жил у отца, набрал листовок и привез в завод и сразу повел агитацию в своем цехе, а при начале революции 6 марта был избран от солдат депутатом в свой Совет рабочих и солдатских депутатов, 9 марта от рабочих своего цеха, а 12 марта от завода в Уральский совет рабочих и солдатских депутатов.

И за все время пост свой нес, соответствуя своему назначению; цех самый пылкий держал в своих руках и не давал никаким явочным проявлениям - это было до 4 апреля. Я здесь опять заболел и лег в госпиталь, где и прочитал в газетах эту заметку. Рабочие просят от меня ответа, а Исполнительный Комитет посоветовал послать вам это письмо; а тов. Чхеидзе я уже послал письмо и телеграмму, но ответа нет. А сегодня рабочие потребовали от Исполнительного Комитета, чтобы мне назначили консилиум врачей, что возможно, я симулирую болезнь; но врачи признали положение мое серьезным, и вот я поэтому прошу прислать мне ответ или же потребовать меня лично в Петроград для личного показания. Но, товарищи, прошу вас вынести приговор справедливости: мог ли я быть провокатором, когда я за них сидел в тюрьме; они мне полжизни унесли побоями, разбили мое семейное счастье, отняли жену и дочь, благодаря им попал в солдаты и получал пять розог в дисциплинарном батальоне, из-за них был в окопах, из-за них же сейчас 2000 верст от семьи и дому. Итак, товарищи, прошу спасите мою жизнь, не дайте погибнуть - мне еще только 21 год, а ведь тогда мне было 18 лет. Неужели свободной России еще нужны жертвы? Нет, я не верю и прошу - или пришлите оправдательный приговор, или потребуйте туда для личного показания. Не губите молодую жизнь, скорей напишите от-{330}вет, а не дай бог, если арестуют; с моим здоровьем зачахну там.

Ник. Ив. Федоров

Адрес: г. Пермь, завод Мотовилиха, Исполнит. Ком. Сов. раб. и солд. депутатов, члену Совета Федорову.

Прошу спасти мою жизнь или вообще дать ответ, что мне делать. Если не дадите ответа, то я покончу с собою.

«Н. И. Федоров, кр. Новгородской губ. („Переплетчик“). Работал на воздухоплавательном заводе „Гамаюн“. Сотрудничал в Охранном отделении в 1914 г., 35 руб. Жил под фамилией Николаева Андрея, кр. Псковской губ.».

(Из списка секретных сотрудников, опубликованного Министерством юстиции)

Василий Савинов

Заключенного в Кузнецкой тюрьме Василия Афан. Савинова

ПРОШЕНИЕ

4 апреля 1917 г. я был арестован Кузнецким комитетом народной власти. Такую резолюцию я не осмеливаюсь оспаривать и не имею на это права, совесть моя не позволяет ходатайствовать об этой милости при наличном обвинительном материале, каковой имеется в руках свободного народа против меня - странным бы было оправдываться, так как установлено документально, установлено и моим чистосердечным раскаянием то обстоятельство, что я состоял агентом у жандармской власти, следовательно, по всем данным я был предателем своего близкого народа; я был ошеломлен своим арестом, но совесть моя во мне не умерла, я рассказал все, что знал, я сказал, что меня заставляли иметь дело на революционной почве с гражданами: Бобылевым, Глуховым и Варкушковым, но я в данное время беру на себя смелость {331} назвать свободный народ своим братом и чистосердечно рассказать ему все то, что меня заставило быть агентом душегубителей-жандармов; поверят ли мне, или не поверят, - это дело не мое, пусть меня судят так, как подсказывает совесть читающим мое прошение; я во времена проживания Уважаемого Россией и народом бывшего члена второй Гос. думы В. А. Анисимова в гор. Кузнецке был учеником его, я готовился у него грамотности, и благодаря его назиданиям у меня были открыты глаза, вардалаки-жандармы, узнав отношение ко мне Анисимова, видя во мне не совсем укрепившегося молодого почитателя социал-демократа, воспользовались жандармы сжатым моим положением, целой сворой бросились на меня, впили свои когти в мою чистую и малосильную душу и начали выжимать из меня тот элексир правды, который я имел счастье воспринять от уважаемого Анисимова и его приближенных единомышленников и, чтобы выработать из меня невольника-сотрудника их, они прибегали к адскому плану, они в течение 6 лет не давали мне покоя, я не имел права поступить никуда на место, я не мог достать себе и любимой матери своей кусок хлеба, которым хотя бы питаться впроголодь, эти адские мучения и преследования удавов довели меня до болезни, и я цельный год болел; мать моя от слез о любимом сыне ослепла; когда я оправился от болезни, я чувствовал, что я, ни более ни менее, как труп не погребенный; обратиться мне за помощью и за поддержкой было не к кому, так как всех моих благодетелей, сознательных людей, кровожадное старое правительство попрятало по тюрьмам и каторгам. Я опять с трудом поступил на железную дорогу; видя меня покинутым, слабого и беззащитного, жандармы напрягли все силы, еще сильней впились когтями, стали душить, но когда я заикнулся просить пощады, то они под угрозой стали меня склонять стать их агентом. Я долго колебался, мучился, неоднократно у меня являлась мысль покончить с собою, но когда я вспоминал, что у меня есть мать и что должна быть когда-нибудь и свобода, то я решал этого не делать; если не дать согласия быть агентом жандармов, то я должен лишиться места и куска хлеба, и кроме того меня бы могли запрятать в тюрьму или выслать в Нарым; вот {332} я при таких обстоятельствах, под давлением жандарма Кузнецова, и согласился быть агентом, каковое согласие было дано ради спасения жизни своей и любимой матери, не может быть фактом предательства. Вы просмотрите все дела жандарма Кузнецова, дал ли я ему какое-либо сведение и материал, которым они воспользовались, я говорю открыто и скажу это, умирая, Богу, что в этом я не виноват; получая ничтожное жалкое жалованье от предателя Кузнецова, я брал его в руки как раскаленное железо, я мучился, плакал, но никто этого не видал, как заметно это пятно черное на мне, а почему оно заметно, я отвечу кратко, на белом маленькое черное пятно видно, но на черном пятна этого незаметно, в этом случае к белому принадлежу я, а к черному относится удав, жандарм Кузнецов.

Приводя вышеизложенное, я обращался к свободным гражданам братьям. Прошу рассмотреть мое прошение и вынести резолюцию не милости, а резолюцию совести; мне кажется для меня достаточно тех нравственных мучений, которые переносил я в течение долгих лет и которые переношу сейчас. Я не стану говорить о жандармах, вы все знаете, что это за разбойники, которые, ради получения царской кровавой мзды, одной рукой душат человека за горло, а другой рукой молят Бога, чтобы он послал ему жизнь и здоровье.