— Откуда будут стрелять? С яхт?
— Да, — Мишка кивнул как-то незначаще; он задумчиво стряхивал пепел за парапет.
— Ты успокоился? — спросил я.
Мишка ничего не отвечал некоторое время; затем:
— Можно один вопрос, Макс?
— Конечно.
— Эта история, которую я рассказал тебе… — он остановился, казалось, что-то выверяя; его губы, бесшумно шевелясь, пропускали дым, — только ответь мне искренно, ладно?
— Хорошо, — тихо пообещал я.
— Она… показалась тебе глупой, да?
Мишка так и стоял ко мне затылком, почти (его профиль я все же видел), не оборачивался и, задав этот вопрос, снова стряхнул пепел, на сей раз, однако, притронувшись указательным пальцем к окурку всего один раз.
— Глупой? — переспросил я нерешительно, но Мишка очевидно расслышал не вопрос — утверждение.
Он обернулся и качнул головой.
— Да?
Тотчас мне стало неловко от того, что он неправильно расслышал меня; пожалуй, если я и не хотел отвечать утвердительно, то, во всяком случае, собирался подобрать некое более точное слово, нежели «глупый»; теперь же я осознал, что не в силах выполнить обещание: в одно мгновение я закрылся от того, что Мишка совершил вот такую нелепость, рано отреагировал на заключение, которого я еще не вынес, — да, я закрылся от Мишки. Неприятельски. И еще я испытал легкое раздражение, которое, впрочем, быстро сошло на нет.
Я произнес:
— Нет, — без какого-то ни было оттенка в голосе.
Это было просто «нет».
— А вот мне она кажется глупой. И совершенно незначительной.
— Теперь?
— Сейчас, — сказал Мишка.
А потом прибавил:
— И впервые за все время.
Над морем взмыли первые ракеты официального увеселения, — хрустящие взрывы и свист, — и тотчас на одной из яхт почему-то погасло два каютных окна.
Люди на берегу ответили криками и воздетыми зажигалками и бенгальскими огнями; кто-то принялся размахивать кепкой.
— Ты успокоился? — снова спросил я.
У меня за спиной проехала редкая машина.
— Почти… успокаиваюсь, во всяком случае. Видишь? — он указал на сигарету, — я всегда начинаю курить, когда со мной что-то не ладится… а этого делать не следует. Это означает, что меня действительно легко выбить из колеи.
— Действительно?
Ракетные выстрелы — и новые огни над морем, синие и кремовые; цвет и яркость окрепли на взлете, затем, пройдя самую высокую точку траектории, копнами растеряли хрустящие искры, ослабли и увяли, умерли, так и не опустившись на воду, — словно не пожелали быть насильно погашенными морем. Небо заволокли соленые кисти дыма.
Мысли далеко. Боль тоже остановилась.
Это ненадолго — очень скоро все вернется.
Я понял, что оба раза забыл посмотреть на водную гладь: как расштриховались на ней огни фейерверка? — удивительно, учитывая, что по пути сюда разговаривая с Мишкой о салюте, я представлял себе именно отражения на воде.
Ничего, в следующий раз.
В экстазе воздетые руки на берегу с бенгальскими огнями и язычками пламени — от зажигалок. Изломленные жесты превращали прибрежное море в театр теней.
Кто-то прыгнул в воду; потом еще один человек. Хотят отыскать на дне непогасшие искры фейерверка?
— Маша так говорит, — изрек Мишка запоздалый ответ.
— Что?..
— А я с ней всегда спорю по этому поводу и начинаю дергаться, а она говорит: «Ну вот видишь, я и прямо сейчас тебя выбила из колеи». Что можно поставить против такого аргумента? Верно, ничего, — сам же и ответил Мишка.
Затем прибавил тише и медленнее:
— Я с самого начала ничего не мог ей противопоставить.
Третий ракетный залп, и на сей раз я действительно рассматривал цветные акварельные пятна на водной глади.
— Люблю ли я ее?.. Так, как раньше, как в юности, пылко я уже не могу полюбить.
Мишка обернулся и посмотрел на меня…
— Понимаешь, Макс?..
…Посмотрел даже как-то трагически, но мне, сам не знаю, почему, стало немножко смешно, как если бы Мишка всего-навсего изображал трагизм; на самом же деле — я знал это — он говорил абсолютно искренне.
Я понял, что не испытываю ни капли сострадания и нисколько не жалею о своей недавней неоткровенности. Будучи не в силах полюбить, Мишка просто отыскал компромисс. Это Маша научила его отыскивать компромиссы? Нет, уже и десять лет назад он прекрасно умел это делать… да и раньше тоже.
Но что же теперь? Теперь он прекрасно научился заключать компромиссы и с собой — если не во всем, то, во всяком случае, во многом.
Но как же борьба? В раю нет борьбы.
«Но это же не рай», — снова повторил я себе.
Нет, это рай — для Мишки.
Мишка стоял уже лицом ко мне, и над его кудрявой шевелюрой, искря золотом, распускались все новые хрустящие кисти и разноцветные огни фейерверка — меж колец дыма.
— Ну что… — он решительно швырнул окурок за парапет, — пойдем, напьемся? Хочешь?..
Я улыбнулся, повернул голову влево и в этот момент…
Увидел Предвестников табора. Такими, какими я видел их пять дней назад из окна кинотеатра: четверо в белых одеяниях катили белый катафалк, метрах в тридцати, в направлении от меня, по неширокой дороге между встречными проезжими полосами. Одно только изменилось: теперь эту «процессию» сопровождали еще два персонажа: каторжники, несущие на спинах колокола, — по обе стороны от катафалка. (Именно по этой причине уже и не могло быть никаких сомнений, что передо мной Предвестники табора).
Думаю, я сильно изменился в лице, потому что Мишка окликнул меня; я бросил взгляд в его сторону, но он теперь тоже смотрел на Предвестников табора. На Мишкином лице тоже выражалось предельное внимание.
Наконец-то он узнал их.
Я снова смотрю на Предвестников табора (секунду назад — на повороте головы — я увидел, как Мишка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и понял, что мне легче смотреть на Предвестников табора, нежели встречаться с ним взглядом, — сейчас, — значительно легче…).
Я делаю шаг; затем другой, третий — люди в белых одеяниях и каторжники уже чуть ближе на три шага страх? никакого страха я позабыл о страхе нет не позабыл раз я произнес про себя слово страх, но я не испытываю страха нет никакого страха я только должен выяснить во что бы то ни стало я должен нагнать их чтобы выяснить кто лежит в катафалке, а впрочем я и так знаю я просто хочу удостовериться
я хочу увидеть ее лицо хочу увидеть лицо
тридцатилетней женщины или до сих пор пятнадцатилетней девочки но я почти уверен она по-прежнему девочка потому что Предвестники табора неподвластны времени а она стала их частью они унесли ее но умерла она только… когда Мишка написал мне письмо
почему она умерла, когда Мишка написал мне? неясно я уже бегу рысцой? нет я просто иду быстро неуверенно неверными шагами я не чувствую ног только какие-то мелькания внизу флаги в уголке моего глаза
о Боже, ну конечно! эти рекламные флаги и флаги на поляне десять лет назад отпущенные в воздух нет
никакого сходства а все же это неспроста не знаю
белые одеяния и каторжники совсем рядом метров десять осталось всего ничего Боже, что это? вместо двух людей в белых одеяниях подталкивающих катафалк сзади теперь два человека в белых свитерах белых брюках и кепи когда-то они играли в пинг-понг посреди травы
когда одно успело смениться другим? это монтаж такое уже было не раз на поляне и пятнадцать и десять лет назад помнишь как пинг-понговый шарик на столе «заменился» воздушным шаром?
а велосипедистов — помнишь?
подойти к катафалку справа и посмотреть кто в нем лежит крышка будет открыта почему? потому что они знали что я захочу посмотреть
просто подойти сбоку и посмотреть
они на расстоянии вытянутой руки я могу прикоснуться к ним рукой
один шаг, другой… сердце готово разорваться
еще секунда, и я загляну в катафалк… …………………………………
……………………………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………………………
Сзади мне на плечо легла рука, а потом некто резко развернул меня к себе.