Я стоял и покатывался со смеху.
Мишка уставился на меня ничего не видящим взглядом — как и во время нашей «шахматной ссоры».
— А чего ты смеешься-то?
Я объяснил ему. Всхлипывая.
— Ну и что, мы ни фига не знаем, где мы, и это смешно?
— Ну… — моя грудь опять начала подрагивать.
— Вернемся на прежнее место.
— Ты уверен?
Снова мне представилось зловеще искривленное лицо дяди Вадика и сто подзатыльников… А к черту и его тоже: мы заблудились, вот умора! И я захохотал — еще пуще прежнего.
— Макс, прекрати! Пойдем обратно…
Но я все не мог остановиться… И вдруг Мишка выбросил правую руку вперед, вернее, очень резко выставил, но мне ей-богу показалось, что он собирается ударить меня в грудь. Мой смех моментально иссяк, я аж подпрыгнул на месте от неожиданности, а затем сделал пару шагов назад.
— Эй!..
И только после этого понял, что он протягивает мне руку.
— До скорого! Если ты не собираешься искать папу, то до скорого, слышал меня? — рука еще ближе потянулась ко мне.
Я молчал.
Пять секунд — и она опустилась.
— Ну что, идешь теперь или нет?
И снова этот невидящий взгляд; и тупой. Но теперь мне еще пришло в голову, что так может глядеть только человек, напрочь лишенный чувства юмора…
Мой брат лишен чувства юмора? Нет, стоп, что-то тут не то…
Хотя после этого я больше уже не смеялся, а все же пребывал в каком-то совершенно блаженном расположении духа: пожалуй, от осознания того, что я получил приключение, мною должна была бы овладеть совершенно бешеная энергия, но нет, ничего подобного — напротив, это была… странная умиротворенность; так радуется коллекционер — одному только обретению и обладанию… и еще созерцанию.
И я тоже теперь созерцал, впитывал все, что происходило вокруг меня.
— Посмотрим… вернемся на прежнее место. Может, он ждет нас там…
Мишка сказал совсем тихо и медленно, очень медленно — словно хотел передать, как эти мысли вкрадываются в его голову, а не просто озвучить их.
Чуть позже он принялся бормотать себе под нос что-то совсем уже нечленораздельное; я даже переспросил его.
— Да дураки мы с тобой, говорю, вот что. Дураки полные…
Конечно, мы уже не бежали; просто вышагивали — Мишка впереди.
Я намеренно принялся кусать губы — если он обернется, решит, что я разделяю его тревогу.
Мишка, однако, занимался тем, что бегал глазами по веткам деревьев. Один раз он произнес вкрадчиво, но все так же медленно:
— Белая шапка…
— Что?..
— На папе белая кепка ведь… вот я и надеюсь…
И вдруг Мишка остановился и прямо-таки подскочил на месте.
— Глянь-ка, Макс. Это то самое место, где он исчез… вроде бы. Правильно?
— Ну… да.
— Уверен?
— Почти…
— Я уверен.
Пары скрестившихся травинок над тропинкой я не увидел. Ветер все же «разнял» их?
Мишка опять принялся звать, а когда это, в очередной раз, не достигло успеха, рассудил — вслух — что «папа, вероятно, уже где-то далеко впереди, ищет нас, так что нам тоже следует пройти вперед. Мы найдем его там — сто процентов».
Хотя бы и двести. Неясным оставалось только одно: почему Мишка решил, что дядя Вадик не просто «далеко впереди» (это, конечно, можно было еще допустить), но именно «ищет нас далеко впереди» — совершенно «логичное и трезвое» заключение особенно, если учесть, что мы-то шли следом. Человек, однако, устроен таким образом, что везде жаждет повторения — для удовлетворения сознания. Еще и еще — по инерции…
…унылые воды… снова…
…и сознание тем быстрее запросит повторения, чем ничтожнее или глупее источник. Другими словами, если совершил одну глупость, вскоре (если не тотчас же), совершишь и вторую, и третью… (нервозное состояние — питательная для этого среда; тем более, что Мишка был теперь никем, кроме как напуганным ребенком) — и будешь совершать их, пока ясно не скажешь себе «Стоп!», — вот тогда только у тебя появится шанс начать делать что-то более или менее осмысленное.
В тот момент меня занимало нечто, имевшее гораздо более любопытный исход, чем если бы я убедил Мишку отправиться домой и немедленно.
Как только Мишка озвучил эти свои «сто процентов», я подтвердил (можно сказать, это был результат всего моего блаженного — как я сам уже именовал его — расположения духа за последние десять минут):
— Да, — и прибавил, — мы идем к Поляне чудес.
На сей раз Мишка не подскочил на месте и не завертелся волчком, нет — видно, он был удивлен совершенно по-особенному; поэтому повернулся и посмотрел на меня (очень медленно подняв глаза).
— Чего ты сказал?
Если раньше я побоялся, что он накинется или даже ударит меня, то теперь чутье подсказывало мне, что этого не произойдет, и это были не Мишкины сто процентов, а мои девяносто пять. Мишка просто очень удивился. А главное то было поразительно, что сказал я это не с привычной канючащей интонацией, — напротив, это была уверенность, твердая и внезапная (подобная той, с которой я некоторое время назад сказал себе, что мы не докричимся до дяди Вадика, что это бесполезно просто потому, что я поймал себя на этой мысли; так и вышло: не докричались, — во всяком случае, к настоящему моменту).
— Мы идем к Поляне чудес, — спокойно повторил я и даже руками развел, — а что такого? Если раньше нас связывал твой отец, теперь мы абсолютно свободны, — я сказал именно «твой отец», а не «дядя Вадик».
— Не болтай. Папа и должен был отвезти нас туда. Теперь это нереально. Без папы. Так что давай найдем его — если хочешь добраться до Поляны.
— Ничего подобного. Он не согласился бы.
— Он согласится с радостью.
— Нет, — спорил я все так же спокойно.
А быть может даже и… мудро?
— Твой отец терпеть не может, когда шушукаются за его спиной. Когда кто-то пытается сделать что-то не сам, но через посредника. Если бы я обратился к нему сегодня утром, а лучше и еще раньше — день, два назад, обратился бы сам — тогда у меня был бы шанс.
— Почему же ты этого не сделал?
— Потому что я боюсь его, — ответил я просто.
— Ах, не болтай чепухи, ладно?
— Но это правда. И ты знаешь, что я боюсь его. Его раздражает нерешительность. Но я ничего не могу поделать с собой.
— Это что, исповедь? — холодно осведомился Мишка.
— То, что мы потерялись — наш единственный шанс.
— Нет никакой поляны, Макс, — Мишка пошел вперед.
Я испытал маленький больной укольчик — где-то в районе грудной клетки; двинулся следом.
— Разве?
— Да, я врал тебе. Ее нет.
Я спросил спокойно (и кроме того, мне кажется, это опять-таки звучало очень по-взрослому; потому что искренне, в лоб):
— Ты так говоришь просто для того, чтобы я отвязался, да?
Мишка замедлил шаг; я понял, что он мешкает.
— Пойдем искать папу, — ответил он, наконец.
— Миш!
— Ну что?.. Да, для этого, устраивает тебя?.. К Поляне мы не пойдем, — в его голосе прозвучали нотки моей матери; сразу после этого, однако, он высказался иначе, совсем чуть, но схожесть тотчас исчезла:
— Сам делай, что хочешь. Но я к Поляне не пойду.
— Это даже лучше. Не ты ли подтвердил мне, что на нее набредают совершенно случайно?
— Да, это так. Но я же тебя знаю: ты не сможешь забыть о ней, выкинуть из головы. Даже если и откажешься от своей затеи — отыскать ее.
Я понял, он старается поймать меня на крючок, водит за нос. Мне это не понравилось — я, однако, не стал обращать внимания и сказал:
— Достаточно и тебя одного.
Мысленно же я рассудил следующим образом:
Поляна чудес существует. В этом я был абсолютно убежден.
Возможно не следует искать Поляну чудес и даже думать о ней — тогда и натолкнешься быстрее.
Или же, напротив, надо заняться целенаправленными поисками. (Бог с ним с дядей Вадиком — опытным следопытом стану теперь я).
«Мишка не собирается искать Поляны. Мозги его заняты поисками отца — стало быть, и думать о ней он тоже не будет. Выходит, он автоматически, на своем примере проверит первый вариант. Я проверю второй — целенаправленные поиски. Идти мы будем вместе, одинаковой дорогой — следовательно, ошибка исключена и на Поляну мы набредем в любом случае».