— Ничего, он незаметен мне, даже приятен, — как маньяк. проговорил Чай, создав у себя на лице какое-то дикое, прорицательное выражение глаз. — Ведь все это ведет меня к одной блаженной цели, имя которой: глюцилин!
— Я все-таки хотел бы не чувствовать этого, — задыхаясь, сказал Миша.
— Сейчас пройдет. Еще не долго до победного конца! Афанасий Чай закрыл колбу черно-оранжевым плотным платком, как фокусник; посмотрел направо и вдруг крикнул:
— Паразызы врото! Боцелуй!
— Что с вами?.. — испугался Миша, озабоченно всматриваясь в строгое лицо Чая.
— Ничего, мой друг. Так нужно для дела. Настоящий наркотик без магии невозможен, нужно сказать заклинание; нужно умилостивить богов данного вещества, чтобы они снизошли до твоего структурного низа и создали то, что вознесет тебя в их специфический эмпирей!
— Зачем нам мыло? — спросил Миша.
— Что вы!.. — возмутился Чай. — Какое мыло! Это то вещество, приготовление которого я обычно растягиваю на сорок четыре дня; вчера я приготовил его заблаговременно из ста семидесяти сложнейших лекарств и сейчас могу употребить его в дело.
— Но вы же сказали, что глюцилин можно вообще приготовить за час! А сами делаете что-то из ста семидесяти…
— Голубчик мой… — быстро зашептал Афанасий. — Можно и за пять минут… Ой, что я говорю! Но ведь вы — не продадите меня? Не продадите?
— Да нет, — мрачно сказал Миша.
— Ну вот… Можно за три-пять минут… Но… Я для вас стараюсь… Ведь вам же удовольствие… Вы посмотрите: какие вещества, какие запахи… Какие цвета, — (жидкость в колбе стала лиловой), — ведь это же чудо, прелесть. Ведь мы живы, мы существуем и делаем что-то новое из уже известного. Разве это не наслаждение, не счастье?
— Извините, — сказал Миша Оно. — Я не хотел вас обидеть. Конечно, мне все нравится. Продолжайте.
— Итак, друг мой, сейчас мы с вами будем осветлять эту приятную штучку кровью свежеубитого воробья.
— Подойдите сюда, — медленно сказал он Мише.
— Смотрите сюда… Здесь есть луна, здесь царствуют влюбленные и птицы, здесь совершаются преступления, здесь насилуют прекрасных женщин, погружая их невероятное тело в мрачную грязь, здесь ходят глупые чудесные мечтатели, желающие повеситься от восторга этой жизни, здесь вы все знаете: сюда мы приближаем нашу лиловую жидкость, нашу заготовку глюцилина; вы видите, как воробьи немедленно летят сюда, на блеск, на предощущение будущею глюцилина, вы сейчас увидите их последний, триумфальный полет — чу, я слышу шелест их крыльев — они, словно камикадзе, готовые отдать свою порхающую жизнь за нас, за наши удовольствия… Вы наблюдаете? Вы смотрите? Вы видите? Цель воробья — сложить свою голову на плахе приготовляемого глюцилина. А какова цель Миши Оно?
— Я не помню, — отозвался Миша, смотрящий в окно.
— Вот так вот! — победительно воскликнул Чай. — Воробей выше нас с вами!
— Бедняжка, — участливо произнес Чай, забирая голову в комнату и запирая окно. — Нам нужно совсем чуть-чуть твоей горячей дружелюбной крови.
— Это — глюцилин? — спросил Миша, начав дрожать.
— Нет еще, дорогой ты мой! Но осталось совсем ничего. Теперь нужно помочиться в нашу колбу и влить ацетон. Выпадет черный осадок. Все отфильтровывается, выпаривается до двух кубов, потом соединяется кое с чем. снова отфильтровывается и получается… глюцилин! У вас какая группа мочи?
— Я… не знаю… — сказал Миша.
— Напрасно, милый мой, напрасно. Эх, не наш вы человек! А хотите примкнуть к нам? Вы станете наркоманом — это же очень почетно, очень интересно, и очень приятно! Ведь вы кто?
— Я — никто, — ответил Миша Оно. — Я не помню. Я еще не нашел себя.