Спутница, оказавшаяся в прошлом учительницей, Клавдия Федоровна Рыжова, пользуясь своим заслуженным отдыхом, ехала навестить какую-то свою старую приятельницу. Она вдруг с удивившим меня, почти ностальгическим чувством стала вспоминать о той, левобережной части Тутаева, где ей доводилось когда-то в юности несколько лет работать.
— Провинциальный российский городок. — По ее лицу пробежала тень. — У нас как-то стало принято говорить о них с эпитетом «захолустный». Не знаю, довелось ли вам когда-нибудь почувствовать неповторимый колорит этих маленьких русских городов. — Она пытливо глянула на меня, определяя возраст. — Нельзя ничего оценивать однозначно...
Теперь она уже как бы упрекала, хотя я ей не возразила ни словом, ни взглядом. Скорее, поддержала мысленно, подумав, однако, о некотором противоречии ее чувств. А впрочем, разве любовь к настоящему должна зачеркивать прошлое? Ту полную надежд и стремлений жизнь, свежесть чувств, радость открытий, изумление перед природой, людскими творениями?
— Сколько блестящих талантов зрело в тиши этих маленьких городов! — продолжала свою мысль Екатерина Федоровна. — Я как учительница скажу — всем возрастам человека должно соответствовать свое восприятие. Детей лучше растить в тишине, на природе, в уюте, подобном Романову. Да что я вам объясняю! — воскликнула она. — Посмотрите на картины Кустодиева, он очень любил Романов. Шесть полотен рисуют его провинциальный быт. «Гулянье на Волге», «Провинция». Многое из того, что изобразил художник, уже кануло в Лету, как говорили когда-то. А на полотнах оно живет. И вот что отрадно: несмотря на все перипетии, город сохранил свой колорит. Валы, старинные храмы, дома, стиль, как называют его, провинциальное барокко.
— Ну а сами-то вы хотели бы насовсем вернуться туда, в город своей юности? — опросила я.
Старая учительница помолчала, подумала.
— Если бы жила там, наверное, так бы и жила. А теперь уж оторвалась, никого не осталось там, кроме старой подруги. Она одна живет, побаливает, дети зовут в Ярославль, наверное, уедет. Вот я и хочу проститься с городом.
И в голосе не то чтобы грусть, а скорее, решимость человека, вступившего некогда на новый путь, чтобы уже не возвращаться к прошлому, сохраняя лишь в сердце любовь к нему, к ярким своим переживаниям юности, познанию мира, в красках и отношениях, свойственных тому времени.
Как бы там ни было, но я сошла с автобуса и очень была благодарна спутнице за добрый совет: к моим впечатлениям от поездок по Ярославской земле прибавились новые, яркие краски.
На левый берег я попала, однако, не сразу, задержавшись возле могучего Воскресенского собора, центра старой части города Борисоглебска. Он как бы притягивал, собирал вокруг себя россыпь деревянных, традиционной архитектуры домиков, властно господствуя над ними, подавляя, подчиняя их своей роскошью и величием. Нарядный, с массивными высокими крыльцами, гребенчатыми наличниками, искусно украшенный узорной кирпичной кладкой, галереями с аркадой, затейливой формы полуколоннами, с изразцами, кокошниками над большими окнами — он производит неизгладимое впечатление.
В галереи храма вела высокая лестница. И как ни наряден он был снаружи, только оказавшись внутри, увидела, сколь велико художественное наследие ярославцев.
Все стены и потолок галереи были расписаны фресками — яркими и выразительными, повествующими о житиях святых, изобразительно передающими библейские легенды, для нас, людей, воспитанных в атеистическом духе, обретших скорее литературно-художественное значение, чем напоминание об устрашающей расплате за земные грехи.
В этих живописных работах ярославских мастеров, живших в середине XVII века, когда был построен и сам храм, поражали реалистичность изображения, историзм и высокое нравственное начало.
В храме шла служба, теплились свечи, бросая зыбкие отсветы на огромную, древнюю икону «Спаса», глядящую на проходящих перед ним людей из темных глубин XV века.
Перед ним стояли на коленях старушки в черных платочках, останавливались, оценивающе вглядываясь в строгий лик, туристы. Они заполняли галереи, где в одном из крыльев, за ширмой, я услышала плач младенца. Заглянув туда, увидела священника в темном облачении у купели, куму и кума пожилых — он с колодкой военных наград. На руках у кумы, в кружевных пеленках — младенец. Поди, в секрете от молодых родителей совершался этот традиционный обряд.
Я присоединилась к одной из экскурсий и, слушая пояснения, рассматривала фрески, посвященные историческим событиям — крещению Руси. Жившие триста лет назад художники изобразили сокрушение Перуна, купание в Днепре, этой первой купели русского христианства. Целые новеллы развертывались перед тем, кто обращал свой взор на их работы. Исполнены они были, как полагают, артелью лучших ярославских живописцев, где был старшим мастером — «знаменщиком» Севастьян Дмитриев.
Храм — шедевр древнерусской архитектуры, музей изумительных фресок, живых, передающих образно дух и характер запечатленных на сводах персонажей с нравственными трактовками времени. Многие изображения на сводах галерей были не чем иным, как иллюстрациями стихотворных сочинения древнего литератора, одного из зачинателей силлабического стихосложения, крупнейшего русского просветителя Симеона Полоцкого.
— Шестнадцатый и семнадцатый века — расцвет ярославской архитектуры, живописи, — говорила экскурсовод. — Тут, как и в Ярославле, этой великой сокровищнице древнерусского искусства, сохранились памятники мирового значения. И даже не отдельные уцелевшие со времени сооружения, а целые исторические ансамбли, образцы мастерства и таланта наших предков.
А левый берег (об этом же говорила и моя спутница, с которой мы простились на автобусной остановке) сохранил особенности провинциальной планировки, архитектуры и даже в какой-то мере колорит самой провинциальной жизни. Мы сейчас это увидим.
На песке, у самой воды, сидела рыжая собачонка и, подвывая, смотрела на паром, который медленно приближался к правому берегу, где уже выстроились в очередь машины, толпились люди с корзинами, с сумками, мешками, разным хозяйственным инструментом, видно, возвращавшиеся домой, туда, на левый берег, панорама которого была редкостно живописна. Высокий склон был прорезан оврагами, из зелени выступали стройные колокольни, чешуйчатые луковки и шатры куполов, белели фасады зданий.
Он словно сошел со старинной гравюры, этот город у Волги, на волнистых отрогах Валдая. Ощущение старины усиливалось впечатлением от только что виденных фресок, изображавших крещение Владимира Красного Солнышка в купели. И не было ничего религиозного в тех оставленных на стенах Воскресенского храма картинах, а был талант художников, запечатлевших чувства и мысли людей, истории их жизни и вековое борение. Идолы на капищах уже тормозили развитие государства, на место их водворялись иконы, образа́, как их называли, о́бразы идеалов, ограничивающих жизнь народную, пришедшие вместе с крещением Руси. Для большинства из наших современников сейчас интересны и идолы, и иконы, но уже как свидетели прошлого, чувств людей, потоками текших по дорогам истории. Нынче эти наши современники смотрят на них с высоты, на которую поднялась героиня времени, родившаяся на Тутаевской земле в деревне Масленниково.
А с этой высоты все смотрится иначе.
Паром подплыл, мягко ткнулся в берег, сошли с него люди, съехали машины. Все, кто ожидал переправы, заняли их места, включая собачонку, которая завиляла хвостом, ластясь к паромщику. Заплескалась за бортами вода великой Волги, ожило и двинулось нам навстречу левобережье, та часть Тутаева, которую решено сохранить как память о целой эпохе жизни российской.
— Вот по той колокольне идущие по Волге суда определяли фарватер, — паромщик показал на узкую башню на холме, отбежавшую от собора, подножье которого касалось самой воды.
Колокольня действительно чем-то напоминала маяк, она была высока, стройна, стояла обособленно, красуясь на фоне голубого неба.