— Ах, как хорошо! — бодро сказал я, чувствуя под ногами вязкое дно. — Просто чудесно!.. — Я похлопал себя по плечам, потому что кожа пошла мурашками. Но лучше бы мне было молчать: язык едва ворочался от холода да и зубы предательски постукивали.
Я заметил, что девушка усмехается.
— Правда, — сказал я неуверенно. — В воде очень тепло…
— Одевайтесь поскорее, — сказала она наконец. — Да раза два вокруг озера пробежите, а потом я с вами поговорю.
— Какие строгости, — пробормотал я, вылезая на берег.
— Дисциплина — залог здорового отдыха.
Вот она и попалась: ведь у меня хорошая память!
— Не залог, а первое условие! — Я торжествующе взглянул на нее, но не тут-то было: она повернулась и пошла прочь.
— Я вас уже знаю! — крикнул я. — У меня хорошая память!..
Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями, так что окончательно продрог. Но пуще натопленной печки меня грела мысль, что на сей раз я не подкачал и последнее слово осталось за мной, я вышел победителем. Победитель! Это чувство добавляло мне смелости, и я готов был броситься вдогонку за этой красавицей. Но нужно было еще одеться. Галстук я так и не мог повязать толком и попробовал запихнуть его в карман. Но там были каштаны. И в другом кармане тоже были каштаны. Целая роща каштанов была у меня в карманах! Пришлось нести галстук в руках. Но я так и не догнал ее в парке. Наверное, она знала какие-то прямые дорожки. Но я почему-то был уверен, что эта фея из медпункта. И верно, когда я открыл дверь с табличкой «Медпункт», то ее и увидел и вошел смело.
— Вот и я! Готов слушать ваши наставления.
— Раздевайтесь, — перебила она мое красноречие.
— Э… раздеваться?
— Да. До пояса.
Она говорила строго, как армейский командир, и даже не смотрела на меня. Делать было нечего, я стал стаскивать рубаху.
— Фамилия?
Я сказал. Сердитым голосом я еще добавил свое собственное имя и отчество, и год рождения. Что еще угодно?
— Садитесь.
Я сел. Пока она измеряла мне давление, я говорил:
— Интересно, почему у врачей такие деспотические замашки? Неужели внешним авторитетом они хотят поправить свою пошатнувшуюся репутацию? Еще при Петре Первом, когда не выходил журнал «Здоровье», люди предпочитали помирать без помощи докторов.
— При Петре Первом, — сказала она, сняв стетоскоп, — при Петре Первом за подобные отзывы о докторах били на площадях батогами.
— Это. немцы выторговали себе такую льготу, и с тех пор этой льготой доктора и пользуются. В медицине да еще, пожалуй, в сельском хозяйстве самая закосневшая практика. Поэтому люди вправе не верить ни в то, ни в другое…
— Где ваша курортная карта? — перебила она мою тираду.
— Карта, какая карта? Я не получал никаких карт, кроме игральных…
— Вы много разговариваете, это в санаториях вредно. — И приказала — Ложитесь.
Я лег на холодную клеенчатую кушетку. Конечно, я с обидой проглотил это ее замечание о своей болтовне, однако я и в самом деле что-то очень разговорился. Откуда я знаю, как было при Петре Первом. И при чем тут сельское хозяйство? И в самом деле, нагородил с три короба… Когда она мяла мне живот, я, чтобы не смотреть на нее, отвернулся.
— Не больно? Так? Здесь? — резко и холодно спрашивала она, и я в ответ только одно бормотал:
— Нет.
— Чем болели?
— Гриппом.
— На что жалуетесь?
— Буду жаловаться на вас, — сказал я.
Она улыбнулась.
— Одевайтесь, — и голос ее прозвучал уже помягче.
Когда я одевался, она еще спросила:
— Не понимаю, каким образом вы попали в наш санаторий?
— Это верно, я попал к вам совершенно случайно, но теперь не раскаиваюсь, мне нравится здесь, особенно… особенно… — Я хотел сказать, что особенно мне нравится она, но я смутился и пробормотал, что в парке очень красивые каштаны, я даже набрал полные карманы вот этих шариков. И показываю ей — вот, мол, смотри! А она даже не улыбнулась. Она с очень деловым видом что-то писала, а потом говорит:
— Можете идти. Но купаться в озере запрещаю. Для этой цели у нас имеется бассейн. Можете купаться там.
Я понуро побрел по широкой лестнице наверх, в свой двадцать седьмой номер. «Разболтался! — корил я себя. — Распустил перья!..» Ей уже надоели подобные плоские комплименты, хуже горькой редьки надоели! Один Мангасарьян уже наговорил ей этой чепухи с три короба! И не первый день она здесь, и перевидала таких праздных олухов уже сотнями!.. И правда, теперь мне стало стыдно всех тех слов, какие я наплел ей. И даже сказал себе: за три километра ты будешь обходить медпункт и эту гордую красотку, да, за три километра!.. Но тут вдруг я вспомнил про галстук. Где же галстук, мой прекрасный галстук в косую полоску? Я точно помнил, что держал его в руке, когда вошел в медпункт. Но куда я его сунул там? Нет, в карманах его не было. И я даже выгрузил в чемодан все каштаны, выкинул на кровать и носовой платок, и все прочее содержимое карманов, однако моего красивого галстука в косую полоску не было. Теперь я был почти уверен, что он остался в медпункте и висит себе преспокойно на спинке стула, — не туда ли я его и повесил? Но может быть, я потерял галстук по дороге?
— Дарагой! — сказал Мангасарьян. — Чего потерял?
— Нет, ничего, — ответил я, однако вышел и проделал весь обратный путь по коридору, по лестнице — вплоть до дверей медпункта. Заглянуть туда у меня не хватило решимости. Впрочем, даже и сам не могу сказать, почему я не заглянул туда. Я почему-то даже успокоился, когда понял, что не потерял галстук по дороге, а оставил его там, в медпункте. Пускай там побудет, решил я.
3
За несколько дней я узнал все «тайны» санатория «Марфино», все городошные и волейбольные площадки, все, тропинки в старом парке, и вот уже делать мне стало совершенно нечего, потому что играть в волейбол или купаться в бассейне только потому, что это нужно для здоровья, мне было нестерпимо скучно. Я потерял всякий интерес к бассейну и к спортивным площадкам, и бывали дни, когда я с утра до вечера валялся на кровати с книгой в руках или, если было настроение, играл со своими товарищами по комнате в карты. Но это уж и вовсе было скучно. Тем более что мой партнер Иван Петрович играл так рассеянно, что казалось, будто он постоянно думает о чем-то важном и ответственном. Играли мы обычно на деньги, а Спивак и шахтер Женя из Воркуты так сыгрались, что мы с Иваном Петровичем всегда оказывались в проигрыше — рубля три-четыре, а это был уже самый неотразимый повод для очередного возлияния горячительных напитков. Я старался не участвовать в этих мероприятиях и, бывало, с утра уходил куда-нибудь вообще из санатория. Дни стояли солнечные, теплые, и мне нравилось брести полевой дорогой без всякой цели. Меня поражала необозримость здешних нолей, и когда чуть ли не на горизонте видел комбайны, то останавливался и долго смотрел на них, испытывая отчего-то странное чувство удовлетворения, словно черноземные, богатые земли эти были где-нибудь в Вурнарском районе, а комбайны и трактора — из моей «Сельхозтехники».
Первые мои прогулки были мне интересны еще и тем, что я не знал, куда приведет меня дорога, и шел наугад. А вскоре уже знал, что этим проселком можно выйти к железнодорожной станции, а если пройти краем сосновой посадки, а потом тропинкой над глубоким оврагом, то можно выйти на зады хутора. Кстати, в этом хуторе жили многие из обслуживающего персонала нашего санатория, и вот однажды, к своему изумлению, встретил здесь Варвару Васильевну. Конечно, я не сразу и узнал ее: гляжу, идет навстречу солидная женщина с красивым полным лицом, в одной руке тяжело несет сумку, а другой держит за руку девочку лет десяти. Наверное, дочь и мать, думаю и удивляюсь, что женщина странно знакома, словно я где-то видел ее, а где — и не знаю. И тут она сама вдруг останавливается и говорит мне:
— Здравствуйте. А вы что здесь делаете?
И я тотчас узнаю окончательно — Варвара Васильевна!
В первую минуту я и в самом деле чувствую себя виноватым: ушел из санатория, не выполняю режим и т. д., но вижу, что в глазах Варвары Васильевны совсем нет той санаторной строгости, ей тоже весело, и тут я в свою очередь говорю: