— Андрюша, неужели Юра внял твоим наставлениям и наконец вырос, вырос фуршетно? — спросил Ласов.
— Ласкаю себя надеждою, — важно сказал Трешнев. — Косвенное подтверждение тому — присутствие здесь Амазаспа Гивиевича.
На предпоследнем ряду Ксения высмотрела седого, благообразного джентльмена, ставшего почти родным со времен первого фуршета. Правда, выглядел он довольно понуро.
— С другой стороны, мы вновь констатируем отсутствие Позвонка. И Парасольки нет…
— Появятся! Зато уже вся в работе Клара Кораллова. — Трешнев кивнул в сторону также знакомой Ксении благообразной дамы, совавшей свой допотопный микрофон под нос Анжелетте Шутовой. — Думаю, все пройдет нормально. Но наедаться не будем! У евро-азиатов нас ждут плов с осетриной и береки, дотур, боурсаки, ботишал, гаплама, кавурдак…
— Ты что, поваренную книгу народов СССР выучил? — иронически спросила Ксения.
— Запомнил на практических занятиях! И ты все это и увидишь, и отведаешь. Правда, халявщики о нашем предстоящем пире не знают. Евро-азиаты умеют шифроваться, да и пространство там интимное… Так что уходить будем по одному, чтобы на наш след не напал Амазасп Гивиевич!
Увидев обескураженное лицо Ксении, пояснил:
— Профессиональная шутка. Смотри на сцену!
Пока они вели перерегистрацию халявщиков, Ничепуренко успел открыть заседание.
Начал он его с сообщения о том, что тираж детской книги Дениса Димитрова «Грибы и огурцы», переведенной в истекшем году на китайский язык, перевалил за миллион экземпляров, в связи с чем представитель министерства культуры Китая вручит автору особую грамоту в виде шелкового свитка. Но поскольку Денис Денисович задерживается на записи культурно-просветительского ток-шоу «Сам не дурак», вручение будет произведено перед фуршетом (академики многозначительно, словно авгуры, переглянулись), к которому Димитров обещал приехать. А пока товарищ из Поднебесной может познакомиться с другими достижениями современной российской детской литературы… И Ничепуренко приглашающе указал на стенд рядом с ним, где стояли книжки «Ярмарочный мальчик», «Помощник царям», «Начальник связи», «Смеяться и свистеть», а также что-то еще, размещенное пониже, из рядов не разглядеть.
Затем приступили к обсуждению трилогии для подростков Анжелетты Шутовой «Настоящие пионеры».
Ксения открыла бордовую книжицу Moleskine и по привычке начала вести свой приватный протокол.
Ее поначалу удивило архаичное название трилогии, но, послушав вступительное слово автора, она осознала панораму ее замысла.
Прежде ей приходилось видеть Анжелетту Кимовну только по телевизору, но часто. В советское время она была известным историком литературы, а также издала для детей несколько биографических повестей о писателях — Чехове, Зощенко, Булгакове, Расуле Гамзатове… В годы перестройки Шутова вместе со своей университетской подругой Мариэттой Чудаковой стали выдающимися общественницами, и однажды кто-то из коммунистов, то ли Полозков, то ли Зюганов, назвал их вместе с Валерией Новодворской «валькириями контрреволюции».
Ксении всегда нравилась Шутова за чистую, богатую речь с мягким старомосковским произношением. Правда, то, что говорила политизированная ученая дама в своих многочисленных телеинтервью и беседах, лингвист с университетским дипломом Котляр не всегда понимала.
Однако сегодня Анжелетта Кимовна излагала четко и внятно, как лектор с таким стажем, которого с лихвой достало бы на выписывание максимальной пенсии.
Ксения отдалась скорописи.
Несколько лет назад Шутова задумала приключенческий роман для подростков. Но, заметив, что тяга к приключениям у современных детей сочетается с политической малограмотностью, профессор-филолог решила обратиться к жанру политического триллера, который бы: а) развеял у молодежи превратные представления об одном якобы совершенно счастливом государстве — СССР; б) объяснил логику и смысл проводимых после падения коммунизма экономических и политических реформ. Было еще и «в», но…
— Чудесный замысел! — отвлек от конспектирования Трешнев. — Объяснить в детской книжке то, что, кажется, не может понять даже Владимир Вольфович Жириновский, — это, я вам скажу, смело!
— Признаюсь, поначалу я не представляла, что моя первоначальная задумка разрастется до трех книг, — Шутова вещала с интонациями председательствующего в общеизвестной «тройке», — и роман превратится в трилогию. Первая часть — «Инфант», написанная в жанровой форме рыцарского романа, посвящена Егору Гайдару. Вторая — «Рыжий», жанровая форма — плутовской роман, — Анатолию Чубайсу. Завершающая часть трилогии, со всеми признаками готического романа, но русского, под названием «Крокодил», имеет своим главным персонажем Геннадия Бурбулиса.
Сказав еще несколько слов о структуре своего сочинения и заявив о желании очистить слово «пионер» от коммунистической копоти, Шутова умолкла, пообещав ответить на все вопросы после завершения обсуждения.
Затем, вытащив из сумки толстый блокнот и ручку, она поместилась рядом с Ничепуренко и приготовилась записывать.
Первым получил слово усатый пожилой джентльмен с белоснежно-седой шевелюрой, в белой же рубашке с коротким рукавом, украшенной большим галстуком-бабочкой, переливавшимся, словно оперение фазана. Его аристократический облик поддерживался и увесистой резной тростью. Джентльмен был представлен как профессор консерватории. И профессор, потрясая тростью, будто огромной дирижерской палочкой, начал с того, что справедливо проклял всех чиновников министерства образования до седьмого колена. Затем он потребовал немедленного включения трилогии «Настоящие пионеры» во все школьные программы с последующим написанием по ней диктантов, изложений, сочинений и проведением интеллектуального тестирования на знание содержания.
Осушив своевременно поднесенный Юрием Ничепуренко пластиковый стаканчик с водой, профессор вернулся на свое место в первом ряду и бурным шепотом продолжил обсуждение высказанных им предложений с соседями.
Затем перед публикой появился рослый брюнет неопределенного возраста, с челюстями, в банальных описаниях называемых бульдожьими.
— Замысел прекрасный, — начал он голосом, похожим на рев заводского гудка, — но не доведен до объединяющей точки. Четвертая часть тетралогии должна называться «Белый дом», и писать ее нужно в духе ориентально-колониального романа. Советую посмотреть на предмет творческого переосмысления «Альгамбру» Вашингтона Ирвинга и «Погоню за наживой» Николая Каразина.
— Василий Кромский, — пояснил Ласов, махнув рукой в сторону брюнета. — Бывший участник команды Ельцина — Бурбулиса, а теперь меценат. Издает журнал «Европеец». Обычно несет ахинею, смешанную с проблесками гениальности при порывах к стихийному францисканству. Знаменит с той поры, как еще в девяностом году в институте, которым руководил, организовал сбор партбилетов как макулатуры. Всем сдавшим вручал в обмен первое отечественное издание поэмы «Москва — Петушки», но вынужден был свернуть дело, так как запасы книжки кончились, а обещанный «Петушкам» на замену «Архипелаг ГУЛАГ» задержался где-то в типографии.
Да, признаки бессистемной начитанности в речи Кромского были налицо. В течение десяти минут он дважды смог вознести деятельность Егора Гайдара до высот Гоббса и Адама Смита, титуловать его спасителем России, а затем с мощью торнадо обрушиться на гайдаровскую концепцию перехода к рынку и обозвать ее такой же авантюрой, что и деятельность агронома Лысенко, только всероссийского масштаба.
— Способный сотрудник журнала «Коммунист», Гайдар не имел никакого представления о реальной экономике… — иерихонский голос Кромского, отбросившего микрофон, сминал пространство продолговатого Малого зала. — В то время как Бальцерович уже провел в Польше провальную «шоковую терапию», Чубайс, не вынеся из этого никаких уроков, отверг программу постепенного, щадящего население перехода к рыночным отношениям, включая справедливую систему именных чеков в твердой валюте, позволяющих молодежи получить хорошее образование, старикам — хорошие пенсии, а предприимчивой части населения — задел для бизнеса. Вместо этого — фантики ваучеров, подарок для авантюристов типа Березовского и Берестовского…