Она открывает чемодан, и на ковёр высыпается гора вязаной одежды на все сезоны, душераздирающе благоухая лавандой.
Глава 7
Следующий день — судный. Не в смысле, что все умерли, а в смысле, что это тот самый десятый день, в который Азамат вершит суд над добрыми гражданами. Посторонние в тронный зал во время суда не допускаются, а я вообще изо всех сил стараюсь не показываться вблизи дворца по этим дням, потому что все муданжцы твёрдо уверены, что меня, в отличие от Азамата, можно подкупить, или хотя бы разжалобить. На мой взгляд, разжалобить Азамата иногда даже проще, а подкуп — это вообще смешно, при моём-то доходе и лавине подарков, которая регулярно сходит с тех же самых добрых граждан. Поэтому когда Азамат утром, облачившись в чёрно-алый диль, уходит на работу, я беру родичей под локотки и тихо-тихо мигрирую на окраину города, к стадиону, где в судный день собирается внушительных размеров базар с окрестных ферм и мастерских.
Мама с братом представляют собой вид «турист обыкновенный» — гавайка, шорты, панама, камера. Что продавцы, что покупатели, забывают про товар и дела, неотрывно разглядывая странную немолодую женщину в голубых облегающих бриджах со стразами и лилово-жёлто-клетчатой рубашке с коротким рукавом.
— Мам, ну я же говорила, тут женщины в штанах не ходят, — ворчу я, щелчками пальцев возвращая внимание торговца к золотым орлийским цитрусам, которые того и гляди растащат мальчишки.
— Так у меня ни одной юбки нет! Тем более, жарко, я ляжки сотру.
— Ну правильно, а так все будут пялиться…
— Ну и пусть! О, гляди, какой колоритный! — мама ввела в ступор очередного встречного покупателя, приподняла с обширной груди камеру и запечатлела недоумённое выражение на лице очередного типичного индейца.
— Лиза, гляди, какие тут штуки! — орёт мне с другого конца базарной линии Сашка. Я подбегаю поближе. Теперь пялятся уже на меня — императрицам бегать не положено. Вот нет бы маме с Сашкой вместе ходить! Нанять, что ли, пастуха какого-нибудь за ними следить, а то ещё потеряются или поругаются с кем-нибудь на почве непонимания…
— Чего у тебя? — спрашиваю.
— Гляди, тут полевые жаровни с какими-то светящимися камнями, говорят, вечные… Я такую на дачу хочу, на случай, если электричество отрубят.
— Они не вечные, их надо раз в несколько лет заряжать от магнитного поля Муданга. Точнее, не знаю, такие маленькие — может, и чаще. И зажигающий механизм снашивается.
— Всё-то тебе мечты порушить! — ворчит Сашка.
Базарный гомон сзади внезапно становится громче. Я оборачиваюсь, ожидая худшего. Судя по всему, мама где-то потеряла панамку и явила любопытным взглядам золотые кудри. Я утираю пот со лба и тащусь назад.
— Золотые волосы… — говорят вокруг.
— Неужто это жена Императора?
— Да нет, она вот идёт, глядите…
— Откуда знаешь, что эта, а не та?
— Сосед её видел, говорил, тощая..
— Лизка, гляди, какие тут пояса, шнурочки, тесёмочки! — мама роется в корзине с моточками.
— Они называются гизики, — говорю, потом поворачиваюсь к продавцу, который при виде меня согнулся в поклоне куда-то под прилавок. — Здравствуйте. Извините за шум, моя мать впервые на Муданге…
— Мать жены Императора!.. — проносится по толпе вдохновенный шёпот. Я слышу с нескольких сторон слово «богиня» и тяжело вздыхаю. Народ Муданга твёрдо уверен в моём родстве с Укун-Танив, а тут, понимаешь, мать. Что сейчас будет…
— Берите, берите! — продавец принимается лихорадочно выгребать из корзины свои гизики и осыпать ими маму. — Все берите!
— Успокойтесь, не надо, ей так много не нужно! — пытаюсь утихомирить его я.
— Чего он? — отшатывается мама. — Ругается?
— Нет, он хочет тебе их подарить.
— Куда мне столько? — ужасается мама и, сильно коверкая слова, пытается объясниться по-муданжски. — Хватит! Выбрать! Я выбрать!
Через несколько минут мама «выбрать» не только гизики, но и платки, сапоги, ларцы, платья, заколки, камни, золото и даже книги, которые ей уж вовсе ни за каким рожном не сдались. Ну ладно, пусть теперь не говорит, что у неё юбки нету! Я понимаю, что безопаснее отойти в сторонку и подождать, пока население угомонится, так что быстро научаю маму говорить «благословляю» по-муданжски и отваливаю за угол в тенёк. Сашка уже давно где-то растворился, надо ему позвонить…
— Хотон-хон! — отвлекает меня кто-то от розыска Сашкиного телефона в мобильнике. Я безрадостно поднимаю голову — но к счастью, это Арон.
— О, привет! — я искренне радуюсь. — Ты тоже тут торгуешь?
— Да вот, пришлось. Обычно у меня на базаре продавец стоит, а сегодня ему в суд было надо, не пропускать же базар.
Арон стоит в хорошо затенённой палатке из шкур, и на стенах её развешены шкуры, и на полу разложены, а на них расстелены всевозможные перины-дифжир и разбросаны подушки.
— Заходите посидеть, — приглашает Арон. — Я вам холодненького налью, вы мне покупателей привлечёте.
— Да ладно, можно подумать, у тебя так их мало, — усмехаюсь, но в палатку захожу, оставив сандалии у порога. — Все же знают, что ты брат Императора.
— Знать-то знают, но одно дело знать понаслышке, другое — своими глазами видеть. Вот, присаживайтесь на подушечку, держите, — он протягивает мне крышечку от термоса с ледяным соком водопадного дерева. Это такие мангры, которые растут по берегам водопадов, запуская корни в падающий поток. Сок у них — почти чистая вода, только с лёгким приятным привкусом, очень здорово утоляет жажду.
— От Азамата ко мне теперь странные клиенты приходят, — продолжает Арон, пока я смакую живительную влагу. — Дней дюжину назад приходил один горец, купил полсотни дифжиров.
Я чуть не давлюсь.
— И нашлось у тебя полсотни?
— Найтись-то нашлось, но он затребовал лучшие, так что пришлось быстро новых наделать, лучших-то у меня четверть сотни только было. Я сначала подумал, он постоялый двор обставлять собрался, но лучшие-то дорогие, их для себя берут, да для жены. Потом думаю, может, женщину умащивать подарками хочет, да уж очень в странном месте та женщина живёт — потребовал он дифжир ему доставить в Короул! Представляете, Хотон-хон! Нормальный человек сначала бы даму свою из этого жуткого места вывез, а потом уж подарки дарил. И говорил так чудно… Горцы, они, конечно, все чудные, но этот и правда как будто с самих Чёрных Гор спустился, хоть там, вроде, и не живёт никто. Правда, после того как командир Кудряш сквозь них прошёл невредимым и отряд провёл, не так люди боятся, но и то мне пришлось поискать ребят, которые согласились бы туда товар отвезти. Кто он такой, Змеелов этот? Вы его знаете?
— Видела пару раз, — пожимаю плечами. — Азамат сказал, он странствующий охотник. Он у нас ночевал как-то, и очень ему наши дифжир понравились, вот Азамат его к тебе и отправил. Я думаю, он для себя брал все полсотни, — я пригибаюсь и прикладываю ладонь ко рту, чтобы якобы по секрету рассказать сплетню, — ты бы видел, сколько он ест! И выпить может больше, чем нормальный человек. И вообще, я слышала, что он в безлунные ночи превращается в великана и прыгает по пикам гор, как по камушкам!
Арон благоговейно выдыхает в бороду, в глазах его сверкает азарт заядлого сплетника. Конечно, сказку эту я только что сама сочинила, но она вполне в духе того, что муданжцы могут напридумывать про незнакомого странного человека. А Ирлик, думаю, не обидится, он, как мне показалось, любит мистификации.
— То-то ему столько дифжир нужно, раз он великан… — догадывается Арон. Кстати, не исключаю, что так и есть.
От увлекательного занятия — наблюдения за Ароном — меня отвлекает Алтонгирел, который стремительно влетает в палатку и хватает меня за руку.
— Лиза, беда! Твоя мать встретила Аравата!
Арон так пугается при упоминании отца, как будто речь идёт о лесном демоне, и это после Ирлика-то! Я начинаю лихорадочно соображать, чем эта встреча может обернуться.
— Погоди, Алтонгирел, она ведь про него ничего не знает.