— Здравствуй, — приветствую, приземляясь на подушку с наветренной стороны, насколько это возможно в помещении.
— Здравствуйте, Хотон-хон, — кивает он, расправляя плечи. — Чем могу быть полезен?
Я на секунду задумываюсь, залюбовавшись его точёным лицом. Заказать, что ли, Бэру его портрет? Да вот только поймут неправильно. Мне же чисто эстетически приятно на него смотреть, ничего личного…
— Я хочу с тобой поболтать о твоей жене.
Он приподнимает смоляные брови.
— Откуда вы знаете мою жену?
— Э, — крякаю я, сбитая с панталыку. — Ну, мы познакомились на Гарнете, на слёте наёмников. А вообще, на минуточку, она входит в мой круг приближённых подруг и помогает мне переводить статьи по просьбе Старейшины Унгуца.
Экдал смотрит на меня, как громом поражённый.
— Так вот почему она всё время что-то в планшете строчит… Я-то думал, любовника завела…
Я роняю голову в ладони.
— Экда-ал, ну как так можно!
— А что ещё я мог подумать? — оправдывается он. — Я даже не знал, что она умеет переводить. Книжников этому учат несколько лет. Да и хом у меня последнее время отяжелел…
— Хом у тебя отяжелел, потому что ты пропадаешь шакал-знает-где месяцами, а жена твоя тут сидит одна, без родни, подруг и занятия. Соседки её презирают, другие мужчины ей не интересны. О чём ты думал, когда её сюда привёз?
— Что значит, о чём? Это же наша родина! Её семья была вынуждена бежать с планеты из-за конфликта с джингошами, но теперь её место здесь!
— А, извиняюсь, её мнения ты спросил?
Экдал хмурится.
— Хотон-хон, я не понимаю ваших претензий. Я обеспечиваю Эсарнай всем, чем должен, и даже не требую детей. Если у неё плохие отношения с другими женщинами или ей нечем заняться, это не мои трудности.
Нет, его портрета у меня не будет никогда. Я даже не сразу нахожу слова от такого свинского подхода.
— Конечно, не твои. Это мои трудности! Это мне духовник велит за ней присматривать. А ты тут вообще ни при чём! Летаешь, где хочешь, гуляешь направо и налево со знойными эспажанками, а жену чуть что подозреваешь в измене! И почему бы это у тебя хом отяжелел, а? Просто ни малейшего понятия!
— Но, Хотон-хон, а что вы предлагаете? — даёт задний ход Экдал. — Что я, по-вашему, должен идти в женский клуб и разбираться с её соседками?
— С соседками — нет, а вот с их мужьями мог бы и потолковать по душам. Но для начала ты бы с самой Эсарнай хоть иногда поговорил!
Он грациозно пожимает плечами.
— О чём можно говорить с женщиной?
Моя физиономия второй раз за разговор приземляется в ладонь.
— Слушай, зачем ты на ней женился, а?
— Она красивая, а суждения женатого человека ценятся выше, — поясняет Экдал очевидные вещи.
— К твоему сведению, она за тебя вышла, потому что ты ей нравился. У них на Гарнете так принято.
Он хмурится.
— Она никогда мне этого не говорила…
— А ты внимательно слушал?
Он молчит.
— Вот и тема для беседы нашлась, — подытоживаю я. — Я сейчас уеду из столицы на несколько дней, а как вернусь — проверю, насколько серьёзно ты отнёсся к моим словам. Если я для тебя недостаточный авторитет, придётся привлечь твоего духовника. А это значит, что Алтонгирелу придётся взять твою жену под опеку тоже, и он не будет тебе благодарен, это я провижу, можешь считать, по божественному наитию.
На Дол мы полетели большой компанией: кроме моей родни и Алэка ещё Алтонгирел с Эцаганом, Янка, Орива и два пилота — Бойонбот и Шатун (это кличка), тот самый красавец-сын Орешницы, третий или четвёртый. Пилоты нам нужны по двум причинам: во-первых, лень рулить, во-вторых, надо будет отвезти Азаматову матушку обратно на север, а то у неё там осень, урожай не убран, дом в запустении, она ж у нас почти месяц сидит. Моё настроение, испорченное разговором с Экдалом, несколько выравнивается во всеобщем радостном гвалте, а когда мы взмываем в небо и устремляемся к морю над залитой утренним солнцем степью, я и думать забываю обо всяких домашних неурядицах. Только нежнее обнимаю Азамата, который никогда-никогда не бросит меня наедине с проблемами.
Мама с Сашкой приклеились к стеклу и обозревают пейзажи, периодически пиликая камерами. Азамат, открыв в буке словарь, пытается что-то втолковать маме про местную географию и связанные с ней легенды. Маман с энтузиазмом кивает всему, что он говорит, не особенно вслушиваясь.
— Ладно, — сдаётся Азамат. — Будем считать, что домашнюю работу я выполнил.
— Это тебе бабушка задала, что ли?
— Да, я ей сказал, что твои родственники приехали, и она мне велела обязательно стараться с ними говорить на вашем языке, хотя бы по полчаса в день. А сейчас у меня как раз урок начнётся…
Дальше мы летим под звуки бабушкиных нотаций из нетбука, Азамат твердит упражнения, а мы втроём хрюкаем, изо всех сил стараясь не заржать в голос, чтобы не получить нагоняя от бабушки.
На пороге дома нас встречают Ийзих-хон и Тирбиш.
— Азамат-хян, ну ты совсем заработался, тебя и не видно! — сетует матушка. — Хоть познакомь с гостями-то.
Я предоставляю Азамату разбираться с этими не говорящими на цивилизованных языках тётками. Впрочем, долго разбираться не приходится: мама кланяется по правилам, а потом заключает сватью в жаркие объятья.
— Ух, — отдувается Ийзих-хон, когда мои проходят внутрь смотреть дом. — Правду говоришь, сынок, земляне к родственникам гораздо больше лезут. Меня отец твой так не обнимал ни в жисть.
Когда мы входим внутрь, мама уже бегает по этажам с улюлюканьем и восторженными возгласами и собирает по окнам котов. Потом спускается вниз, вся увешенная чёрными шкурками, и требует немедленно идти в лес.
Сашка растягивается на диване и снисходительно предлагает:
— Правильно, идите все в лес, а я хочу по-мужски поговорить с племянником. Давай его сюда, Лиза, и иди гуляй.
— Ещё чего! Ребёнка проветрить нужно после города. Да и тебя неплохо бы. Вставай — и вперёд!
Обмазавшись репеллентами и обмотавшись москитной сеткой, мы идём размяться.
Насекомых в лесу оказывается меньше, чем я боялась. Азамат говорит, что к осени их всех съедают более-менее, так что жить можно. Мы вооружены гигантскими корзинами и куницей. В принципе, все зияния в пешей досягаемости мы уже нашли и огородили сетчатым заборчиком, но куницу-то тоже выгулять надо, а то сидит, бедная, в вольере под стеной, скучно. Мои, конечно, тут же затискали несчастную зверюшку и теперь сражаются, кто её будет вести. Не упустили бы совсем, а то сбежит от них, а самостоятельно жить в лесу она не сможет.
Ребёнок, едва я его примотала к себе, тут же отрубился несмотря на панаму с сеткой. Мы движемся рыхлой группой по редкому лесу, не отходя далеко от дороги.
Внезапно матушка останавливается, поводит носом и поднимает палец.
— Чую грибы.
Мы тоже все старательно принюхиваемся.
— Грибами пахнет, — сообщает моя мама. Мы с Азаматом переглядываемся.
— Ну давайте искать, разойдёмся немножко…
Мы рассредотачиваемся так, чтобы не терять друг друга из поля зрения, и скоро наши родительницы по запаху обнаруживают две фантастических грибницы.
Весной в лесу можно собрать только те смешные шарики, которыми мы питались, когда пересиживали войну. А с середины лета начинаются уже более привычные урожаи — на ножке, со шляпкой, всё как полагается. Вот только размером они всё больше с табуретку, хотя совсем не старые. Мелкотню до пятнадцати сантиметров брать зазорно — прогневишь лесных духов. Ну и расцветки у местных грибочков жизнерадостные, никаким мухоморам не снилось. Те, на которые мы набрели, фиолетово-оранжевые с плавным переходом от центра шляпки к краям.
— Это можно есть?! — ужасаются Сашка с мамой.
— Можно, вот так, — Азамат отламывает кусок ближайшей шляпки и отправляет в рот. — Сладко.
Я рискую попробовать. Действительно сладко, как тёртая морковка.
— Так чего, собираем? — по-прежнему не верит мама.
Азамат мотает головой.