Юленька еще не появилась из ванной.
Отработавшие свое модели собирались по домам, лениво перебрасываясь ничего не значащими фразами с теми, кто пришел на смену. Операторы проверяли аппаратуру, готовясь запустить следующий шестичасовой сеанс. Сигнал, похоже, шел сегодня идеально.
За окном уже окончательно стемнело. Сумерки в феврале ранние.
Свой кофе Алиса допила до половины, когда громыхнуло.
Дверь под напором непонятно какой внешней силы слетела с петель, ввалившись внутрь и громыхнув еще сильнее. Вылетела внутренняя дверь, тяжелая, бронированная. Кто и как открыл дверь внешнюю, такую же мощную, превращавшую домик в маленькую крепость, ни перепуганную Алису, облившуюся остатками горячего кофе, ни других девушек в тот момент не занимало. А когда из клубо́в оседающей пыли внутрь влились бойцы в шлемах, бронежилетах и с автоматами наперевес, разрозненные крики перешли в дружный, густозависший в воздухе истошный вопль. Казалось, все голоса сплелись в один…
Хотя почему казалось: так оно и было.
Охранники моментально легли на пол, послушно и как-то слишком уж поспешно положив руки на мощные бритые затылки. Ребята из технического обеспечения сами, не дожидаясь команды, становились к стене, упирались руками и выкрикивали: «Не стреляйте! Не стреляйте!» И это при том, что вряд ли кто-то из бойцов действительно собирался открывать огонь. А девушки — те разлетелись в разные стороны, прикрывая лица: вслед за спецназовцами, вооруженными автоматами, появился крепкий мужчина с видеокамерой на плече.
Когда Алиса вскочила с кресла, полотенце упало на пол. Оказавшись перед стволами полностью голой, девушка нашла спасение за дверью ближайшей к себе комнаты — именно там, где всего-то час назад работала, сидя на диване. Сорвав на ходу плед, Алиса не завернулась в него, скрывая наготу, она упала плашмя на диван, прикрываясь пледом сверху. Когда кто-то попытался стащить его, открыть хотя бы ее голову, девушка завизжала на всю силу легких, даже закашлялась, и ее оставили в покое. Так она лежала, свернувшись калачиком, притянув колени к груди и слушая, как громко топают тяжелые мужские шаги, мат смешивается с женским визгом, грубые голоса отдают отрывистые распоряжения.
Внезапно стало тихо. Смолкли крики, унялась ругань, даже ботинки как будто стали топать тише. Алиса не шевелилась, лишь сердце ее забилось громче, когда к дивану подошел кто-то невидимый, рука тронула девушку за плечо, и над головой прогудело миролюбивое:— Вылезай, одевайся. Кино кончилось.
Киев. Сентябрь 2010 года
Вот уж не поймешь, где сейчас интереснее — в зале дворца «Украина», в просторном фойе или перед входом, на ступеньках, по обе стороны красной дорожки.
Ольга Жуковская оказалась здесь в тот вечер совершенно случайно. Вернее, не совсем случайно: ее просили побывать на церемонии, посмотреть на красавиц и потом сделать развернутый репортаж. Случайным был лишь выбор исполнителя.
Начать с того, что Жуковской недавно стукнуло тридцать. Для женщины — не возраст, как, впрочем, и любой другой для настоящей женщины. Ольга даже улыбалась, вспоминая себя лет семь назад. Тогда отказывалась верить, что девушки, едва успевшие перешагнуть рубеж двадцатилетия, уже чувствовали себя если не совсем старушками, то пожившими и повидавшими многое тетками — уж точно. К слову, не только подружки-погодки, даже обычные ровесницы запросто обращались друг к другу «тетка», отчасти наследуя мужское словечко «старик», которым в общении жонглировали парни постарше. Однако, развивая тему, девчата с большой долей иронии продолжали: к тридцати эти «старушки» стремительно начинают молодеть. И к сорока вполне уверенно ощущают себя двадцатилетними, сожалея о своем стремлении выскочить замуж до двадцати пяти и на тот момент полагая, что потом девица-перестарок рискует остаток жизни прокуковать одна.
Так что в свои тридцать Ольга Жуковская окончательно распрощалась с комплексами незамужней женщины, чувствуя: ее время пришло именно сейчас, по жизни она уже не помчится сломя голову, а двинется неторопливо, с оглядкой, полностью отвечая за свои поступки и решения.
Именно потому она спокойно относилась к так называемым светским мероприятиям. Если совсем уж точно говорить, госпожа Жуковская ими практически не интересовалась. Ни как журналист, ни как человек. Ольга слабо разбиралась в особенностях национальных глянцевых собраний. А из толпившихся у входа и бурно здоровающихся друг с другом людей, разодетых по такому случаю кто во что горазд, то есть в свое самое лучшее и эксклюзивное, не опознавала никого. Впрочем, пришла она сюда не ради того, чтобы потом перечислять список встречающих. Для луцких друзей намного важнее были те, кого собрание приветствовало восторженным ревом, удивительным образом сочетающимся с оглушительным, на грани истерики визгом.
А со своего места Ольга Жуковская могла прекрасно видеть, как из дорогих автомобилей выходили, шли, казалось, прямо на нее, улыбались именно ей и махали руками в знак приветствия только ей одной самые настоящие небожители. Звезды без кавычек, кумиры миллионов, ради созерцания которых люди у телевизоров лихорадочно нажимают на кнопки пультов, отыскивая нужный канал.
Короткое, выше колен, почти до середины бедра, полупрозрачное, нереально воздушное черное платье, сознательно не скрывающее ничего, — это дефилирует Памела Андерсон. Черный костюм, небрежно расстегнутый ворот рубашки — заметно постаревший, но не слишком скрывающий того Жан-Клод Ван Дамм. Стильная в своей роскошной скромности Виктория, жена известного отечественного миллионера и не менее известного, даже модного со времён недавних выборов украинского политика. Еще одно знакомое лицо, — кажется, одна из титулованных украинских красавиц… как же ее… нужно будет почитать пресс-релиз или потом глянуть в Интернете — уж там-то такое модное событие, как десятый, юбилейный конкурс красоты «Мисс Украина», пропустить не должны.
Да, наблюдая за дефилирующими знаменитостями, Ольга Жуковская ощутила — это зрелище пока ей интересно. Уже есть о чем рассказать читателям, жадным в провинции до подобных историй, услышанных из первых уст.
…Оказалась Оля здесь и сейчас по одной простой причине: больше попросить написать репортаж было некого. Устроившись в Киеве корреспондентом скучного профильного издания и занимаясь текстами о коммерческой недвижимости, Жуковская никакого иного удовольствия, кроме материального, от работы не получала. Другого заработка здесь у нее не было, этот позволял снимать квартиру на окраине, чувствовать себя независимой и понемногу строить дальнейшие планы собственного развития, в которые не входило скорое замужество. Тем не менее Жуковскую светская хроника интересовала так же мало, как сегменты рынка столичной недвижимости. Ее по-человечески занимали и даже беспокоили темы, за которые либо платили мало, либо не платили ничего.
Так сложилось, что некоторое время она работала в системе государственной социальной службы. По роду деятельности общалась с обычными, уставшими под спудом нерешенных проблем людьми. И в какой-то момент Ольга поняла: она, сама того не желая, собрала массу реальных человеческих историй, перед которыми «Тысяча и одна ночь» меркнет. Жаль только, что рассказывать их можно в кухне вечерком или случайным пассажирам в вагоне поезда, когда едешь в родной город либо в командировку по служебной надобности. Слушатели есть, даже читатели могут появиться, только все равно их меньше, чем желающих увидеть фотографию чуть прикрытой черным бюстгальтером груди Памелы Андерсон. Следовательно, тематика, привычно именуемая социальной, сегодня интересовала мало кого из владельцев газет, телеканалов, а также интернет-изданий.
Жуковская же хотела поведать миру именно такие вот истории: о маленьких людях, живущих маленькой жизнью в своих маленьких квартирках, каждый из которых переживает трудности несоизмеримо большие, чем богатые и знаменитые, обитающие в красивых домах, даже на собственных островах, куда их доставляют личные пилоты на частных самолетах. Впрочем, будучи достаточно умной, трезвомыслящей женщиной, Ольга отдавала себе отчет: даже если вдруг мир забудет о груди Памелы Андерсон и озаботится проблемами ее ровесницы, у которой подозрение на рак груди, больная мать и муж-алкоголик, все равно такой вежливый голый интерес ничего в судьбе этой несчастной не изменит.