После первых тостов — за процветание «Африки», её Парижского отделения, за здоровье госпожи Генерального директора — отдельно, и всех московских гостей вместе, разговор стал общим, за столом объяснялись не только словами, но и жестами. Французы блистали остроумием, во всю веселилась Нинка, обаятельным собеседником оказался Лисняковский, прекрасно знающий английский.
Под шум и гам Настя тихо сказала господину Роше:
— Жак, позвольте мне называть вас по имени, я приглашаю вас к себе на работу.
— Кем? — Роше ожидал подобного разговора.
— Естественно, юристом. Но не Парижского отделения, А всей моей фирмы. Мы намерены развивать очень широкое международное сотрудничество и мне нужен юрист, который свободно чувствует себя в Европе, знает бизнес, его подводные течения. Не скрою, я советовалась с президентом вашего банка. Он характеризует вас как прекрасного специалиста и очень честного служащего. Не очень охотно, но президент дал свое согласие, если вы не будете возражать. И я знаю, почему…
— Любопытно, — господин Роше был весь внимание.
— Я скажу, но при одном условии. Если вы не будете работать на меня — забудьте об этом немедленно.
— Согласен.
— Ваш банк намерен вложить деньги в некое общее для нас дело. В какой форме, как и на что — наши дела. И банк хочет иметь в фирме своего человека. Это нормально. Тем более, что я и впредь намерена вести дела чисто и честно.
— Что же, вы разъяснили все предельно ясно. Предпоследний вопрос: сколько я по-вашему стою? То есть сколько вы намерены мне платить?
— А что вы зарабатываете сейчас, в банке?
— Вместе с премиальными?
— Естественно. Но мне нужна не годовая цифра — среднемесячная. Мы, русские, отталкиваемся от этого.
Господин Роше достал записную книжку, стал считать. Кэтрин глаза вывернула, наблюдая за их беседой, вся изныла от волнения, но молчала, демонстративно пытаясь кокетничать с Кушкиным.
Настя знала, что каждый разумный человек на Западе имеет такую записную книжку, куда заносит все свои доходы и расходы. Вплоть до стоимости пачки сигарет в день. Теперь их стали заменять электронными блокнотиками, но Жак Роше, очевидно, ещё не достиг такой степени благополучия.
Наконец, господин Роше закончил свои подсчеты и сообщил их Насте. Она тоже кое-что посчитала в уме и сказала:
— Я даю на пятнадцать процентов больше.
— Вы серьезно?
— Вполне. Мне не нужны дешевые служащие. Они будут, как у нас говорят, косить в сторону, стараться заработать где-то еще, мечтать о лучшем месте… А я хочу, во-первых, иметь первоклассных специалистов, и во-вторых, чтобы они дорожили работой со мной. Я понятно говорю?
— Звучит очень убедительно.
— Президент вашего банка и я — мы в прекрасных отношениях. Готова признать, что в делах он на несколько голов выше меня. И если он дал вам весьма лестную характеристику — значит, это так и есть.
Жак Роше был в некотором смятении, он услышал о себе слова, о которых и не мечтал. В своем банке он занимал вполне рядовую должность и вот… Сам президент рекомендует его этой ухватистой, напористой русской даме, о сумме на счету которой он был прекрасно осведомлен. Во Франции есть немало богатых наследниц, которым неизвестно что достанется и когда, но есть всего лишь десяток дам, ворочающих такими делами. А эта ещё и очаровывает своей непосредственностью: не жмет, не цедит слова, а разговаривает с уважением, как с равным. И ведет себя, как истинная русская леди, как о них пишут в книгах: делает ему предложение, от которого зависит его будущая жизнь, а сама потянулась к рюмке, опрокинула её и не поморщилась…
— Я буду честно работать на вас, мадам, — взволнованно сказал Жак Роше.
Настя встала и по русскому обычаю постучала ложечкой о фужер, требуя тишины.
— Господа! Позвольте представить вам советника по международным вопросам Генерального директора Издательского дома «Африка» господина Жака Роше.
Раздались аплодисменты — Жак был действительно привлекательным и симпатичным в общении парнем. Он встал и поклонился. Кэтрин глуповато хихикнула:
— Увела из-под носа…
— Господин Роше будет постоянно находиться в Париже, я надеюсь госпожа Стоун выделит приличный кабинет, но ему придется выполнять работу для всей «Африки». Что же, как говорят у нас в России, прошу любить и жаловать.
Настя пожала Жаку руку, а когда они сели, спросила:
— У вас был последний вопрос…
— О, мадам, вы все помните… Я хотел спросить, не помешает ли мне совместная работа сделать предложение госпоже Стоун?
— Что вы, Жак! Ни в коей мере! Рада за Кэтрин — она моя подруга.
— Я счастлив, мадам! — заявил Роше и голос у него действительно дрогнул от волнения.
…Пришло время ехать в отель, выносить чемоданы, и мчаться в аэропорт. Французы решили, что они все отправятся провожать московских гостей.
«Хочу в Москву, — твердила про себя Настя. — Хочу в Москву».
Личные обстоятельства в смутное время
Прокатилось золотым, круглым солнышком лето, порадовала невиданным обилием яблок и грибов осень, отцвела тюльпанами весна. Дни мчались, как лихая тройка по укатанной дороге. Настина «Африка» крепко держалась на ногах, она была неким островком стабильности в разболтанной, расшатанной и впадающей в истерику от отчаяния России. Страну штормило, она стонала под жгучими ветрами, её сотрясали политические бури. Падали под пулями бизнесмены, банкиры, криминальные авторитеты и просто случайные люди. Иногда, для разнообразия, их разносили в клочья взрывчаткой. Бунтовала строптивая Чечня, ободренные её примером регионы диктовали волю центру.
«Смутное время», — говорил Насте Кушкин. «Волчье время», — отвечала ему Настя. Но если раньше «на охоту» выходили волки-одиночки, отчаянные от собственной смелости, то сейчас на беззащитную, растерянную от всего с ней случившегося страну налетали волчьими стаями.
Менялись правительства, говорливые деятели пересаживались из одного министерского кресла в другое: колода из двух десятков козырных «королей» неустанно тасовалась чьими-то цепкими руками. И никто уже никому и ни во что не верил — в безверии тонули самые благие намерения. «Короли» не вылезали из экранов телевизоров, изредка взбрыкивали, делали «заявления» для публики. Но все знали, что сражаются они за себя, за интересы своего бизнеса. Впервые за всю современную историю в России объявились люди с миллиардными капиталами. В долларах.
Уже несколько лет разворовывали страну и никак не могли разворовать — крепко строили большевики.
Взлетали цены и валился набок рубль, росли налоги и спецназ разрастался до непостижимых размеров. В каждом переходе метро на каждом углу сидели попрошайки. И они тоже воевали между собой — за выгодные места, где больше подадут. В потоках машин девушки катили коляски с безногими дружками — изредка из роскошного «мерса» протягивалась рука и совала серебряную кругляшку — рубль.
Однажды протянув руку за подаянием, Россия её так больше и не опускала — жила чужой милостыней и из милости чужих.
Обрюзгший «патриарх», о котором на Западе писали, что у него, кроме больного сердца, печени и ещё чего-то — прогрессирующий атеросклероз, делал грозные заявления, грозил пальчиком и раздавал ордена.
Те, кто развалил страну, обвиняли в этом кого угодно, только не себя — они очень хотели быть пророками и спасителями Отечества.
Изредка на экране телевизора появлялся мрачноватый генерал и изрекал фразы в стиле казарменного остроумия.
Другой «лидер» строил из себя «горлапана-главаря», как говаривал лучший, талантливейший поэт советской эпохи, обещал каждой нищей бабенке по парочке трусов. Народ потешался и говаривал: «А почему бы и не голосовать за этого? С ним хоть весело»…
Веселила реклама, установленная вдоль трасс, обещала «Двери XXI века», «Водку XXI века»…
Закрыть бы эту страну да открыть вторично, как советовал поэт по другому случаю.
Анастасию это трогало, но не очень. Она понимала, что реально что-то сделать для страны не может. Ей была противна сама мысль об участии в недостойных политических игрищах. Многие из рвавшихся к власти или вцепившихся во власть звали её в союзники. Но она научилась по-женски наивно и трогательно беззащитно отвечать тем, кому не давали покоя её деньги и возможности: «я в этом ничего не понимаю, я всего лишь слабая женщина». Но у «слабой» женщины оказалась железная деловая хватка. Как определил дотошный Лисняковский: «наша хозяйка может гнуться, но не сломаться».