Номера комнаты я не помню, девочек — тоже. Вселились группой, как ехали, что совсем не означало добрососедских отношений, но жили мирно и скучно. Единственное важное событие — поездка девочек на вещевой рынок. Страшно и завлекательно. Купить можно все, но и потерять все сразу; обманут, обокрадут, деньги отнимут. Страх один, а не поездка. Тем не менее каждой что-то хочется купить, собираются втроем, не меньше, деньги запрятываются так, что сама не найдешь сразу. Я не пускаюсь на такие опасные предприятия — трусиха известная, но добрые души снимают мерку с моей ноги и к всеобщей радости притаскивают с рынка к зиме теплые ботики (теперь, наверное, никто о них не имеет представления). Еще и валенки алтайские сохранились, но это для домашнего употребления, для тепла. В комнате не очень-то уютно. Большой угол занимает великовозрастная студентка, ей за тридцать, да еще с сыном, мальчишкой (ей разрешила комендантка, известная взяточница). Старообразная, кокетливая (очень смешно), эта особа претендует на особое положение и, отгородившись занавеской, постоянно ворчит и воспитывает нас, девчат, громким шепотом. Из этой малоприятной обстановки хочется скорее в институт. По неведению сначала кажется, что он далеко, ехать три остановки. Какие битвы разгораются в ожидании трамвая, все кидаются, дружно отпихивая один другого, набиваются так, что дышать нельзя, висят на подножках, кулаками пробивают дорогу в вагон. Проехала я так несколько раз и задумалась. Зачем испытывать такое безумие ежедневно, да еще рано утром, когда люди едут на работу? Неужели нет иного выхода? Выход быстро нашелся. Оказалось — институт совсем рядом, только надо уметь пройти переулочками, и никакой трамвай не нужен. С тех пор за мной, открывшей эту дорогу, пошли все мои сокурсницы и больше не мучились в трамвайной давке. Все познается вполне примитивно, опытным путем, особенно когда тебя чуть не раздавят и не задавят при попытке воспользоваться столь важным средством передвижения, как трамвай.
Надо сказать, что трамваи вообще ходили очень плохо, особенно зимой. Бывало, бежишь вечером из консерватории или с улицы Кирова от Крестовой и Кузьминой, буквально замерзаешь в старой (сшита мне в четырнадцать лет) так называемой шубке, а попросту в пальто на вате, но сукно хорошее, английское; сил нет стоять на остановке — у нас прямой путь кольцо «А», знаменитая «Аннушка». И тут я вслух говорю себе и почему-то по-английски: «Don’t stay», и по снегу пешком — даже не иду, а бегу, и так до Усачевки, а трамвай ни один не прошел мимо.
В институте, конечно, все не так, как, бывало, рисовала мне мама, учась в этом здании на Высших женских курсах Герье[199]. Понастроили в коридорах отгороженные фанерой закоулки — это так называемые деканаты (в Ойрот-Туре и то было лучше) — говорят, помещения не хватает. Парадный вход, как и положено при советской власти, забит наглухо. А как торжественно выглядела мощная ротонда главного входа, поддерживаемая дорической колоннадой и увенчанная куполом — образец московского неоклассицизма[200]. В советской Москве дела нет никому до ротонд и колонн дорических, и не такие памятники уничтожали. Этот хоть оставили как учебное заведение. Знаю только по старым фотографиям, мне подаренным, что парадная лестница вся была уставлена кадками с вечнозелеными лаврами (символ вечности науки!). Некогда журчащий фонтан в греческом дворике — колонны, стеклянная крыша (совсем музейная) — давно молчит. Со двора, с черного хода идут, толкаются студенты, преподаватели, профессора. Некогда все здания во дворе — собственность Высших курсов. Теперь, когда мы, студенты, прибыли в Москву, здесь Медицинский институт (как будто под номером два), Химико-технологический имени Менделеева, да еще в нашем здании Дарвиновский музей (потом переселят его). В нашем здании — вся администрация и гуманитарные факультеты — филологи, историки, круглый роскошный зал для Ученого совета на втором этаже; химики, физики и все другие факультеты в другом здании — ближе к Усачевке[201].
Холод стоит невообразимый, мы все в шубах, никакие раздевалки не работают, это естественно. А мама рассказывала, как курсистки ходили в белых батистовых кофточках, и печи (они очень умело и прекрасно архитектурно скрыты) одаряли их теплом, и кадки с цветами среди колонн, а свет льется через перепончатое стекло перекрытий — чем не зимний сад или музей изящных искусств на Волхонке. Всё в прошлом.
Война кончается, а мы все в шубах в огромной поточной аудитории первого этажа. Перед нами, тоже в шубе, профессор Виктор Владимирович Виноградов — русский язык[202]. Как говорят, ему помог вернуться из ссылки Сергей Ефимович Крючков (есть еще кто-нибудь, кто помнит учебник русского языка Светлаева и Крючкова?). Замечательный знаток русской грамматики и стилистики, его семинары — радость познания как будто обычных слов. Навсегда запомнила, как Крючков поучал: надо говорить «отзыв о чем-то», но «рецензия на что-то». А теперь безграмотно пишут и говорят, как придется. Опять-таки говорят шепотом, что Сергей Ефимович, несмотря на свою скромность и вид настоящего мужичка, человек тихий, но связан с людьми могущественными, иначе не видать бы Виноградову Москвы[203]. Ничего в памяти от лекций В. В. Виноградова не осталось. Он поручил мне разобрать какое-то собрание лингвистических книг (ему сказали, что я знаю языки) и по-моему только поэтому поставил мне зачет по какому-то семинару, который я не посещала и сдавать не готовилась.
А семинар Былинского, который на газетных материалах демонстрировал нам невежество журналистов! Былинский (я уже не помню его имени, но помню выразительность его лица) — автор замечательного справочника, которым в советское время пользовались всюду — в издательствах, на радио и телевидении. Тогда еще стыдились безграмотности в речи и на письме.
Сидим в шубах (почему-то вся моя память об институте сорок третьего — сорок четвертого годов — холод и шубы), слушаем, а может быть, только прислушиваемся к заунывному распеву давно мне знакомых стихотворных строчек. Молодой человек на кафедре, ему лет тридцать (говорят, скоро будет профессором), самозабвенно, прикрыв слегка глаза, упивается Блоком. Это Александр Сергеевич Мясников[204]. Любит Блока и Куприна. Мы вскоре разгадали все его приемы на зачетах и поэтому смело идем на экзамен по русской литературе XX века. Знаем, что обязательно спросит, а кто ваш любимый поэт (или писатель). Не задумываясь, отвечаю — Блок, Куприн. «Ах, у Вас „Олеся“, ну расскажите, расскажите». Я стараюсь рассказать красочно. Получаю пятерку, да и большинство тоже. А не пойти ли на семинар к старым профессорам? Идем к Дживелегову[205] или Нейману[206]. Мне это тем более приятно, что они знают моего дядюшку Леонида Петровича Семенова, знают и уважают. А то и к Ник. Нику Гусеву[207], как мы его зовем. Человек исторический — был секретарем самого Льва Толстого. Мне опять-таки приятно к нему идти — и дядюшку знает, а главное, моего отца помнит и высокого мнения о его работе «Лев Толстой в „Хаджи-Мурате“». Можно окунуться в старославянский у давнего знакомца, профессора Голанова, того, что с чайником на веревочном поясе прибыл к нам в Ойрот-Тура. Семинар Ивана Григорьевича очень мне помог, с удовольствием потом изучала разные учебники старославянского — и новые, и те, по которым когда-то учился Алексей Федорович Лосев.
Не ходить же на педагогику — скучища пренеприятная. Есть интерес к преподаванию — будешь хорошим учителем, а нет, так нет, сколько ни сдавай зачетов и экзаменов. Зато практика в школе у Николая Оскаровича Корста — одно удовольствие, и все девчонки влюблены в этого видного, полного сил человека, искрящегося умом и остроумием, знатока литературы и особенно поэзии. И почему он вдруг завуч в школе? Очень нас это интриговало. А он возьми, да перейди в институт, и стал вскоре важным профессором. Но и нас не забывал.
199
Герье Владимир Николаевич (1837–1919), историк, общественный деятель, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1902), выпускник Московского университета, испытал влияние Т. Н. Грановского и С. М. Соловьева. Основатель и первый директор Московских высших женских курсов. С 1912 года выпускницы МВЖК получили право поступления в университет.
200
Здание построено в 1909–1912 годах архитектором Сергеем Устиновичем Соловьевым (1859–1912) и известным инженером Владимиром Григорьевичем Шуховым (1853–1939), по проекту которого сооружена в 1919–1920 годах так называемая Шуховская башня на Шаболовке, опора для антенн радиостанций.
201
В наше время, в конце XX века, МГПИ — гигантское учреждение, разбросанное по нескольким районам Москвы. Мне пришлось побывать в одном из громадных зданий на юго-западе в связи с конференцией, посвященной А. Ф. Лосеву. Похоже на Новосибирский вокзал. Но ко всему привыкают.
202
Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969), академик с 1946 года, сын священника, окончил Рязанскую духовную семинарию, Историко-филологический и Археологический институты в Петрограде (1917). С 1930 года жил в Москве, с 1945 года заведующий кафедрой русского языка и декан (до 1949) в МГУ. В 1933 году в связи с «Делом славистов» был арестован, выслан в Вятку и Тобольск (до 1944), реабилитирован в 1964 году. Глава советского языкознания, автор трудов по языкознанию, стилистике, языку художественной прозы. В личной библиотеке А. Ф. Лосева, с которым был, и довольно близко, знаком В. В. Виноградов до своего ареста, есть книги с его автографами — Современный русский язык. Т. I–II. М., 1938, и в одной из них такие слова: «Философу имени от любителя имен».
203
Алексей Федорович вспоминал, что В. В. Виноградов тайно приезжал к своей жене, которая жила на Арбате в Афанасьевском переулке на одной площадке с Анциферовыми, друзьями Лосевых. Комнатка была маленькая, и, как в купе, постели друг над другом. Виктор Владимирович забирался на верхнюю полку и всегда имел при себе чемоданчик, чтобы, если надо, быстро исчезнуть. Анциферовы были в курсе дел семьи Виноградовых. Супруга его преподавала музыку. В числе ее учениц была наша добрая знакомая. Виноградов давно уже знаменитый советский деятель, дом его наполнен антиквариатом, а жена дает уроки, чтобы помочь своей нуждающейся сестре. Виноградов был невероятно скуп. Профессор Ольга Сергеевна Ахманова, с которой я в университете в самых добрых отношениях (она знала еще в 1920-е годы А. Ф. Лосева, и он помнил, как она танцевала фокстрот, когда в квартире ее первого мужа профессора А. С. Ахманова собирались философы), рассказала, как она на заседании редакции «Вопросов языкознания» (Виктор Владимирович — главный редактор, и собираются у него дома) однажды чуть не упала с антикварного стульчика, когда тот под ней подломился, и как рассвирепел хозяин, видя нанесенный ему ущерб. О. С. Ахманова была женщина остроумная, веселая, но и очень ученая, заведовала кафедрой английского языка в МГУ, мы вместе сидели на Ученых советах и здесь, и в Областном пединституте, где тоже были членами совета. Там она обычно рассказывала любопытные истории во время защиты диссертаций или после, за традиционным угощением.
204
Александр Сергеевич Мясников родился в 1913 году. Значит, ему был 31 год, когда он читал свой курс. Он достиг в дальнейшем больших идеологических постов — был в журнале «Коммунист», Академии общественных наук при ЦК КПСС, главным редактором Гослитиздата, а начинал скромно. Учился в Областном пединституте и аспирантуре в МГПИ им. Ленина.
205
Алексей Карпович Дживелегов (1875–1952) — литературовед и театровед. Знаток итальянского Возрождения, переводчик пьес Карло Гольдони, главный редактор романской серии издательства «Academia». Человек исключительно благожелательный, ум живой, большой эрудит.
206
Борис Владимирович Нейман родился в 1888 году, значит, когда нам читал, ему было всего 56 лет, но нам казался стариком, который так знал Лермонтова, что мыслился его современником. Мой дядя Л. П. Семенов — известный лермонтовед. Оба они знали друг друга не только по книгам, но и лично.
207
Николай Николаевич Гусев (1882–1967) — секретарь Л. Толстого в 1908–1909 годах. Автор книги «Два года с Л. Н. Толстым» (1912,1928) и огромного труда «Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого» (1958–1960). Редактор юбилейного издания сочинений Толстого в 90 томах (1928–1958). Л. Толстой высоко ценил работу Гусева, называя его бесценным помощником. Н. Н. Гусев всегда оставался порядочным человеком. Когда реабилитировали моего отца, он дал самый положительный отзыв на запрос комиссии по реабилитации.