Фильм посмотрели, помолчали. Мартин сказал:
— Я «Слепых» с детства помню. Дед купил картинку, вставил в рамочку и повесил над моей кроватью как наказ: будь хорошим католиком, не тянись к плохой компании. Я смотрел, и мне всегда хотелось крикнуть тем, кто еще не упал: «Стойте! Поводырь-то сам слепой! В другую сторону поверните, пока не поздно». Я в детстве верил, что они услышат.
Марина сидела, как будто сосредоточенно читая текст на кассете, а сама думала: «Как же ты мне близок во всем». Она сама — не в детстве, гораздо позже — вычисляла возможность для пятерых, еще не упавших в яму слепых, остаться в живых: второй упадет точно, он уже падает, но третий, идущий следом, должен же своей палкой почувствовать неладное, остановиться и остановить других. Пятьсот лет тому назад нравы были грубее — у современников это шествие вполне возможно вызывало не жалость, а смех: а не греши! Но Марина верила, что Брейгель сам не смеялся. Разве слепые — самые большие грешники? Слепота дана им за грехи? Они больные люди, зачем же их всех в болото?! Поводырь виноват? Но ведь он и сам слепой — значит не он, а тот, кто его поставил на это место. А кто поставил? Сами слепые и поставили. Порочный круг…
Антверпен. Дом Рубенса… Как? Возможно ли это?! Художник, на полотнах которого — роскошь цвета, света и плоти, жил скромно, почти как бюргер! Череда небольших комнат, мебель дорогая (темное дерево, тисненая кожа), но простая, основательная, как и в доме Мартина… Марина переходила из комнаты в комнату, ей дела не было до того, что сам дом — реставрация, хорошо бы реставрация всегда была такой: во всем подлинность, достоверность и пища для воображения. И вещей из настоящего дома Рубенса было много: картины, книги, утварь, даже кресло старейшины гильдии св. Луки[9], которое подарили Рубенсу антверпенцы, кресло, в котором художник отдыхал от трудов. В этом доме он любил, здесь он играл с детьми, сюда приходили знатные гости, чтобы посмотреть его удивительное собрание картин, и он говорил с ними по-фламандски, испански, итальянски. Роскошным в доме был только Кабинет Искусств — не сейчас, при жизни Рубенса.
Марину всегда удивляло то, что этот красивый, задумчивый, такой естественный в своей изысканности человек, каким он смотрит на нас с автопортретов, создавал грандиозные полотна, в которых все — театр, все — преувеличение. Правда, были еще и пейзажи, и интимные портреты жен, пронзительно проникновенный портрет молодой камеристки инфанты Изабеллы… Чем заслужила эта молодая красавица с чуть циничным всезнающим взглядом счастье быть избранной Великим? Красавиц было много, и многим он отказывал. Художник часто избирает моделью того, в ком находит сходство с собой. Не была ли она в чем-то похожа на самого Рубенса: ведь он тоже был придворным и знал все опасности и хитросплетения жизни при дворе, где одно неверное слово, один неверный жест могли изменить жизнь не в лучшую сторону? Художник, мыслитель, придворный, нежный муж и отец — ему было дано все. И тем не менее на своих автопортретах он грустен…
«У меня появился еще один человек, о котором я буду думать. И я могла бы всего этого не увидеть никогда! Как бы я жила без этого?»
Марина была очарована стариной, вернее, она воспринимала ее не как старину, а как жизнь, которая не имеет времени. Она пребывала в каком-то волшебном состоянии отсутствия временных границ. Была земля, и в ней все было здесь и сейчас: Мартин, его дом, Рубенс, его дом, узкие улочки и просторные площади, которые были своими для фламандского художника и для фламандского учителя…
Что, и это вневременно?
У самого порта набрели на магазинчик.
— Вы зайдите, — посоветовал Мартин ей и Марте. Зашли. Марина сориентировалась первой, увидев на стене плакат с огромным сиреневым фаллосом, и выскочила. Марта, видно, не сразу поняла и задержалась в веселеньком секс-шопе. Стоя рядом с Мартином на тротуаре, Марина пошутила:
— Понравилось там вашей жене.
Мартин рассмеялся. Жена в это время показалась в дверях, сконфуженная. Пошли дальше по улице: батюшки светы! В больших окнах сидели, стояли дамы topless, и хоть бы одна была симпатичной! Тут уж Марта не выдержала и повернула назад к машине. Она плюхнулась на заднее сиденье, сказав что-то по-фламандски. А Марина — и что ей в голову игривые мысли полезли? — с драматической интонацией актрисы из погорелого театра произнесла:
— Горек хлеб их!
На что Мартин, прыснув, ответил:
— Они его обильно шампанским или водкой запивают.
Они были союзниками, а Марта на заднем сиденье разразилась возмущенной речью на фламандском языке, — то ли против их «союза», то ли против местных нравов. Мартин не перевел.
Успокоилась она только у готического собора с двумя разными башнями. Собор Антверпенской Богоматери. Ее английского хватило, чтобы рассказать Марине (с помощью Мартина), что этот древний собор строили два века, но денег, чтобы достроить вторую башню, не хватило, так он и остался с разными по высоте башнями.
«Спасибо, Марта, Вы защитили честь и достоинство своей Фландрии, подмоченное кварталом красных фонарей». Вошли в собор. Тут роль гида взял на себя Мартин и стал показывать полотна Рубенса, которые тот писал специально для собора. Какая чувственность… Христос на кресте — атлант.
— Здесь можно фотографировать, — сказал «гид».
Марина сфотографировала. Его вытянутую руку, красивее которой не видела в своей жизни. Мартин посмотрел и расстроился — испорчено фото! Испорчено?! Да что он понимал!
На обратном пути попросилась на заднее сиденье: все равно не смогла бы поддержать простой разговор. «И как могла Елена Фоурмен[10] выйти замуж снова? После того как была женой Рубенса. Ну и что же, что молодая, — ей было отпущено столько счастья… На всю жизнь должно было бы хватить», — думала Марина, глядя в окно на вечные поля и дубравы.
Возбуждение Марины росло с каждым днем: Мартин, кому природой дано было все, чтобы сводить сума женщин, казалось, и не подозревал об этом и никогда не пользовался своими чарами. Но как притягателен он был в своей роли надежного семьянина и простого человека, как он сам о себе говорил. Простой? Он свободно, гораздо лучше нее, говорил по-английски, по-французски (слышала его разговор в Брюсселе), по-испански он переписывался с девочкой из Мадрида, которая жила у них год и называла Мартина папой. Он не растерялся бы и в Германии. Европеец!
Крепкие корни, твердая вера, жизнь — как жили отцы и деды, как те фламандцы, которых писали Рубенс и Ван Дейк, а до них Брейгель-Мужицкий и Ян ван Эйк.
Побеждена ль?[11] Побеждена!
В те дни Марина научилась ценить мимолетные взгляды, жесты, легкие, как бы невзначай, прикосновения. Пошли пить пиво в огромный сарай… амбар… что-то в этом роде. Сортов пива было множество, и каждому, как объяснил Мартин, полагался определенный бокал, кружка, стакан, а иногда и вообще что-то, чему она не могла найти названия. Один из этих сосудов издавал при употреблении не совсем приличные звуки. Его-то и подсунули Марине, а потом долго и дружно смеялись над ее смущением. Смеяться-то Мартин смеялся, но вот рука его при этом лежала на… нет, не на ее колене, но на ее плиссированной юбке… очень по-хозяйски лежала. Когда выходили, он пропустил жену вперед, а сам поотстал, повернул Марину к себе и посмотрел прямо в глаза… А потом дома, когда она вышла из ванной, он секунда-в-секунду вошел в коридор из гостиной и, не отрывая глаз, пошел на нее как матадор на быка, полный силы и решимости. Замерла. Не дойдя полуметра, он свернул в другую комнату. Иногда думала: «Может быть, он играет со мной, дразнит и знает прекрасно эти проделки страсти нежной?» А если и так! Как талантлив и естественен он в этой извечной игре мужчины и женщины. Сама она позволяла себе отвечать тем же только в переполненном пабе, где под кондовым, столетней, может быть, давности столом прикасалась ногой к его ноге.