Двадцать четыре года она была замужем за одним и тем же мужем-инженером. Восемнадцать лет проработала в одном и том же музее. Четыре последних года она была влюблена. В женатого мужчину, живущего за тридевять земель.
В новогоднюю ночь Марина обнаружила, что у мужа роман на стороне. Можно было бы и раньше догадаться: он переселился в «большую» комнату — якобы, чтобы смотреть телевизор допоздна, часто не возвращался домой, объясняя это тем, что уставал в дороге и оставался в общежитии. Она не догадывалась потому, что в своем долгом замужестве привыкла быть одна: муж работал далеко, уходил из дома рано, возвращался поздно, подолгу пропадал в командировках, оттуда не звонил. Отношения у них были дружеские. Мужу Марина никогда не изменяла, и сама его ни в чем таком не подозревала. Оказалось, напрасно.
Чуть пьяная и веселая от шампанского она подняла телефонную трубку, чтобы поздравить подругу, и застала конец явно любовного разговора мужа по параллельному телефону. От обиды сразу протрезвела: он даже не потрудился скрыть свою связь и разговаривал прямо из дома. Промучившись неделю, она назначила ему свидание в фойе одного из московских театров, сказала, что любит и хочет, чтобы он вернулся в семью. Он вернулся на следующий день. Марина подозревала — с явным облегчением: она все за него решила, кончилась его жизнь на два дома.
Примирение было страстным — тело истосковалось. В сорок лет «основной инстинкт» еще требовал своего. Они даже позволили себе недолгий медовый месяц на берегу моря в промозглой январской Эстонии, где каждый вечер отогревались в сауне. Вернулись и стали жить, как прежде. Марина особенно и не винила мужа: вся ее жизнь без остатка была заполнена сыновьями, работой и бытом: — из дома на работу, с работы через магазинные очереди или библиотеки — домой. Для мужа оставалось то, что оставалось, — то есть почти ничего. Если ему удалось урвать кусочек тепла и чьей-то любви, — его счастье.
Но что-то все-таки изменилось в ней после этого. Неистово захотелось любви. Не любовника, не другого мужа — бож-упаси, что-то разрушать! — просто, чтобы была эта волнующая тайна в ее жизни. Мужчина ее мечты «по умолчанию» должен был быть нездешним. Не инопланетянином, конечно, но и не соотечественником. Последних она слишком хорошо знала. Не было между ними и ею той необходимой дистанции, куда могло бы втиснуться хоть какое-то эротическое притяжение. Какое притяжение может возникнуть в набитом вагоне? Одно желание высвободиться. Когда она оставалась дома одна, страстно, со слезами молила кого-то: «Пошлите мне любовь, мне это очень-очень нужно, я жить без этого не могу».
Накануне Женского дня в доме зазвонил телефон. Старший сын поднял трубку и сразу перешел на английский. Потом, прикрыв трубку ладонью, шепотом спросил:
— Мама, это бельгийцы из моей группы. Просят разрешение остановиться на один день. Можно?
— Конечно, что за вопрос!
Фантастическое это было время. Сыновья — студенты. Начались студенческие обмены. В их скромной квартире жили по месяцу и студент из Никого, и мальчик из Голландии. Прошлым летом старший сын работал переводчиком в группе голландских и бельгийских учителей, плавал с ними в круиз по Волге. В конце путешествия, когда вернулись в Москву, привел голландцев к ним домой. Вот уж было веселье! Бельгийцы тогда не пришли: предпочли ансамбль русского народного танца.
Теперь и с ними познакомимся!
С утра сын поехал на Казанский вокзал и к полудню привез бельгийскую пару. Марина смотрела из окна своего пятого этажа, как высокий мужчина и почти такая же высокая женщина с трудом выбирались из маленькой «шестерки». Заработал лифт, услышав это, она повернула ключ и стала в дверях. Гости вышли из лифта, и… что-то странное произошло: она и бельгиец встретились глазами, вспыхнул светящийся луч, и острая боль пронзила ее сердце.
Гости вошли, сын представил их: Марта, Мартин. Мартин был безусловно хорош собой: высокий широкоплечий брюнет, чуть смугловатое лицо, темные глаза и брови — похож на испанца. Корсар! На вид — лет сорок с небольшим. Его жена с совершенно седой головой и короткой стрижкой выглядела старше.
Марина ставила в вазу подаренные ей тюльпаны, накрывала на стол, но боковым зрением не упускала Мартина из виду. Она чувствовала, что и он, разговаривая, обращался в основном к ней. За столом речь, конечно, зашла об августовском путче, о том, кто и где был в те дни. Марину до сих пор не покидало воодушевление того солнечного августовского дня, когда Большой каменный мост, под которым еще позавчера стояли танки с раскосыми подростками-солдатиками, был открыт для пешеходов, и она впервые в жизни чувствовала себя одной крови с соотечественниками. Она была благодарна Мартину за это. Заговорили о работе. Она вдруг начала серьезно посвящать гостя в то, что ее занимало и волновало, и он понял ее, более того, подтвердил верность ее мыслей примерами из своей практики, хотя, казалось бы, что могло быть общего у преподавателя математики и музейного работника!
Мартин рассказал, что до прошлогоднего путешествия на теплоходе уже бывал в Москве и Ленинграде раз пять-шесть, привозил группы учеников. Не все учителя охотно ехали в Россию, а ему всегда нравилось.
— Знаете, какое у меня было любимое место в Москве? ГУМ.
— ГУМ? В советское время? Что же там было интересного, кроме очередей?
— А я и любил смотреть на эти очереди. Поднимался на второй этаж, на мостик, и смотрел вниз. Мог часами стоять — так интересно было.
Марине это признание не понравилось: «Не комплексы ли какие вы лечить приезжали, Мистер-из-далеких-стран? Может быть, скучновато жить в благополучном мире, а так посмотришь на чужое неблагополучие, — и глядишь, начнешь ценить то, что имеешь. Такая вот терапия: тебе не очень сладко, а многим, очень многим еще хуже». Свое предположение она, конечно, не озвучила. Сама она в ГУМ того времени ходила только при крайней необходимости, в отдел тканей, да и то выбирала время перед закрытием, когда народу почти не было.
В середине апреля Марина собиралась в Голландию, виза в Бенилюкс была получена. Сказала об этом гостям, те в два голоса:
— А в Бельгию собираетесь?
— Нет, в Бельгию как-то никто не пригласил.
— Мы вас приглашаем: быть в Голландии и не увидеть Бельгии!
— Спасибо, с удовольствием.
Жаль было прерывать разговор, но на вечер были куплены три билета на «Жизель». Гостям надо было немного отдохнуть. Потом сын повез их в театр.
Муж уселся перед телевизором. Марина начистила картошку, вынула из холодильника уже почти размороженное мясо, присела отдохнуть и осмыслить события дня. Внешне она была спокойна, но внутри… такой напор страстей, что еле сдерживалась, чтобы не совершить какую-нибудь глупость — заорать, как вождь краснокожих, или запеть в голос: «В этой шали я с ним повстречалась!»
Что сей сон означает? Влюбилась с первого взгляда? Так не бывает! А если это ответ на ее мольбы? «Просите, и дано будет вам…»
Если так, то ее ангел-хранитель ну просто о-оччень расстарался… А, может быть, это дела не ангела, а его вечного антипода с левого плеча?! Мол, просила? Так вот тебе, что просила, — из стран неведомых, красивый и женатый. Недосягаем — по этой причине в нем не разочаруешься. Люби его и мучайся! Ну что же, предупреждена — почти что вооружена.
С таким воинственным настроением она открыла дверь сыну и гостям, вернувшимся из театра. Взглянула на Мартина мельком — вооружаться расхотелось. И снова за шумным столом — к ним присоединился младший сын со своей девочкой — она и он были одни. Оборачивалась к нему, чтобы предложить «вот этот еще салат, please…» Это же просто невозможно, чтобы у человека так сияли глаза… Какого они цвета? Должно быть, карие, но Марина видела только сияние под темными красиво очерченными бровями.
Утром пришло такси, и бельгийские гости, расцеловав хозяев в обе щеки, уехали.