Были и другие звонки со словами, разговорами и поздравлениями — в дни рождения, например. Говорил всегда он, но Марта дышала рядом. Эти звонки Марина не любила — не нужны ей никакие поздравления.
Бывали моменты, когда устраивала скандальчики — спектакль одного актера.
— Ну из уличной будки почему ты не можешь позвонить, чтобы поговорить нормально?! Боишься, что кто-то из знакомых мимо пройдет-проедет? Какой же ты невообразимо осторожный, собственной тени боишься!
— А зачем? — она слышала его грустный, но твердый голос. — Жизнь сложилась, ничего изменить невозможно, так зачем усложнять?
«Скандал» на этом заканчивался:
— О, как вы мудры, мой далекий возлюбленный!
Марина признавала, что он прав. Пусть живет, как жил.
Ничего от него и не нужно. Все, что хотела, уже получила. Получила мир, полный красок и звуков. Вкусный мир! Просто чай доводил чуть ли не до экстаза. Запах собственных духов волновал, а раньше не чувствовала! Слова песен шли прямо в сердце. «Ведь порою и молчание…», — томно пела Клавдия Ивановна Шульженко. «Там. Где. Ты. Нет. Меня…» — раздирала душу Алла. Все про нее! Она не одна в мире!
Летом вынула из ящика письмо, увидела знакомый мелкий летящий подчерк, сердце застряло где-то на уровне горла. Корреспонденция от него была, но все открытки с видами, а здесь — настоящее письмо в конверте.
Бросился в глаза двойной «забор» из крестиков в конце письма: поцелуи, что ли?
Стала читать: «Спасибо за то, что спасла меня. Я попал в больницу, сделали пустяковую операцию (следовало подробное описание), но перед выпиской подхватил инфекцию, был на пороге смерти, уже почти смирился, но вдруг почувствовал волну тепла, оно шло от тебя, я это знал, и оно меня спасло. Пожалуйста, не волнуйся обо мне: сейчас я дома, приходит медсестра менять повязку».
Стало ужасно грустно и стыдно: у нее никаких предчувствий не было, ничего она в его сторону не посылала, как она могла его спасти? Но ведь он не сомневается в ее любви и нуждается в ней — вот что главное! Значит, все ее муки, все нескончаемые думы и слезы не напрасны… «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?»[14]
Однажды — три года уже прошло с их первой встречи — в день ее рождения, когда гости разошлись, раздался звонок:
— Как ты? — Голос звучал близко и искренне, без наигрыша «по случаю», как будто он в кои-то веки был один.
— Ты один?
— Да.
— Где жена?
— Где-то во дворе, — бросил он безразлично, как будто хотел сказать: «Не сторож я ей».
Как бы она хотела рассказать, что думает о нем днем и ночью. Зачем? Благоразумие — вот на чем, как она считала, держится их связь: он уверен в ее благоразумии. Не осложнять ему жизнь, ни о чем не просить, ни о чем не спрашивать. В тот раз не удержалась все-таки, спросила:
— Ты думаешь обо мне, хоть иногда? — Ее выдавал только чуть дрожащий голос — с этим ничего поделать не могла. Он как-то обреченно произнес:
— Я люблю тебя.
Оба замолчали. Марина слушала тишину и не хотела ничего другого.
Им была дарована еще одна встреча. В июле 1995 года Мартин и Марта остановились на день проездом из той же Казани, где жили их друзья-учителя. Маринины мужчины летом разъехались, она была одна дома.
Гуляли по Москве. Марта — впереди, они за ней. Обменивались короткими фразами.
— Ты всегда со мной. И я с тобой. Два раза в неделю я слышу твой голос, — глядя вперед, едва слышно, как будто бы про себя, Мартин произнес то, что Марина знала давно. Он держал ее ладонь в своей и настолько «оторвался» от этой земли, что, не видя, перешагнул толстые цепи, ограждавшие автостоянку у гостиницы «Метрополь». Марина счастливо смеялась:
— Куда ты?
Он не понял вопроса.
— Там тупик, хода нет.
Промолчавший охранник стоянки оказался тактичнее Марты, которая, не преминула заметить несвойственное мужу витание в облаках, демонстративно вырвала у Марины его руку и повисла на ней сама.
Вечером они все-таки уловили момент, когда Марта закрылась в ванной. Мартин подошел близко, обнял, как будто вобрал в себя, поцеловал, как будто весь вошел в нее. Существует ли большая близость между мужчиной и женщиной, чем такой поцелуй?
Держать в себе неприятности — это Марина умела, но переполнявшее ее счастье выплескивалось — поделись! С кем? Самая близкая подруга недавно вышла замуж за искусствоведа, который был намного младше ее, лет пять его «выгуливала» — женился наконец. От счастья подруга была невосприимчива ни к чему другому. На попытки поделиться откликалась только восклицаниями:
— Ой, Маришка! А мой Никитка тоже…
Еще одна замужняя приятельница прервала начавшийся было разговор:
— Я сейчас статью заканчиваю, мысли в другом направлении, ты уж извини. Мы с мужем уже много лет — просто соседи по квартире. Радуйся, что у тебя что-то было: на пенсии будешь вспоминать.
Были две университетские подруги: от одной только что ушел муж, сказав на прощанье, что никогда ее не любил, другая выгнала любовника, которому, как выяснилось, очень хотелось прописаться в ее большой профессорской квартире.
— Что б я когда козлов этих к себе подпустила! — выпалила она в трубку, услышав Маринин голос.
Марина давно симпатизировала молодой и обаятельной девушке из бухгалтерии. Случилось так, что именно она и стала ее задушевной подругой. Катя была на семнадцать лет младше, не замужем, но с сердечной тайной, о которой, как позже выяснилось, знал весь музей — ее избранник занимал высокий пост, — но не Марина, целиком занятая своим романом. Кате можно было рассказать все, она понимала состояние Марины. Она знала мужчин гораздо лучше нее и раскрыла ей немало тайн мужской психологии и поведения в любви. Кроме того, она была собачницей со стажем, и подтвердила, что собаки всегда чувствуют хозяина — значит, Бонзо выдал-таки молчавшего Мартина. Как бы пережила свое счастье Марина, если бы не посвященная в него молодая подруга!
Время делало свое дело. Любовь не ушла — свернулась комочком где-то в душе. В один из летних дней ноги сами привели ее к католическому собору. Вошла и поняла — это ее пространство. Верила ли она? Хотела верить! Много читала — и философов, и ученых-материалистов, ставших верующими, и любимых веровавших писателей. Через них обосновала для себя наличие Создателя. Поговорила со священником, он предложил начать ходить в собор, чтобы пройти катехизацию. В пасхальную ночь 1998 года Марина была крещена в католическую веру. Каждое воскресенье она шла в собор (они уже переехали в самый центр Москвы), несла радость в душе. Ей нравилась молитвенная атмосфера, веками разработанный ритуал. Она всегда ждала того момента мессы, когда, следуя словам священника, люди вставали и протягивали друг другу руки со словами «мир вам», причем старались не пропустить никого, кто был в пределах досягаемости. Все в соборе было пронизано духом уважения к божественному, но и человеческому тоже: понятные слова[15], священник обращался к прихожанам с кафедры на возвышении, которая была здесь, в мире земном, и все время стоял лицом к прихожанам. Церковь — она же здесь, на земле. Церковь во всех конфессиях — модель мира. Западное христианство включает в этот мир и человека, у которого есть свое законное сидячее место. Никто не унижен. Марина отдыхала душой. Ни о чем своем не молила, просто участвовала в общей молитве. Ходила на исповедь: выбирала будние дни, когда в храме было мало народа. Она и священник просто сидели рядком на стульях. Разговаривать в кабинке, не видя лица, Марина не могла. Священник отец Виктор это понимал и сам предлагал менее формальный разговор. Как новообращенная, она очень старалась быть если не святее Папы Римского, то хотя бы честной и искренней, поэтому рассказала о своей любви к женатому католику. Отец Виктор осудил, сказав, что ей нужно хорошо покаяться, а вот тот мужчина — плохой католик. С этим Марина согласиться не могла, но не спорить же в соборе!