— И я ведь так, а? Ведь вы даже и подумать не могли, что я так ловко накрою вас, а? — Он опять рассмеялся, и странно, дедушка опять поддержал его. Причем не просто хохотнул, для вежливости там или с иронией, нет — Анатолий смеется, а дедушка сидит и хихикает, и опущенные плечи трясутся от хихиканья.
Было уже далеко за полночь. Фининспектор и не думал, кажется, уходить. Шагал по комнате, курил и молчал, и дедушка сидел и молчал, и над его головой и опущенными плечами клубился густой дым от папиросы фининспектора.
Фининспектор встал. Дедушка поднял голову, поглядел на него.
— Что? — спросил он устало. — Что, Анатолий?
Тот встрепенулся, шагнул к дедушке и сел перед ним на корточках.
— Дома у меня сущий ад, — сказал он. — Дедушка… так жить, как я живу… — Он замолчал, потряс головой и опять закурил.
Ему, возможно, хотелось сказать о чем-то очень грустном, сокровенном, и дедушка, может, и понял бы его в другое время, но сейчас душа его противилась участию и состраданию.
Дня через два или три Анатолий пришел, держа под мышкой некий сверток. Он был загадочно торжествен, можно было подумать, что он принес дедушке подарок.
— Есть дело, — сказал он. — Надо сшить фуражку.
— Фининспектору? Фуражку? — удивился дедушка. — Я?
— Одну фуражку, — ответил Анатолий. — На товарищеских началах. Ответственному товарищу.
— Ладно, — обреченно сказал дедушка.
Анатолий развернул газету и положил на стол защитного цвета материал, потом извлек из нагрудного кармана нитку.
— Вот, сам снимал мерку. — Он неловко засмеялся, но быстро подавил тот смех строгостью, почти суровостью.
Дедушка расправил свой метр, положил на него нитку и сказал удивленно:
— Да, большая голова. Гляди, шестьдесят два сантиметра!
— Поняли! — сказал Анатолии и рассмеялся. Было похоже, что ему приятно, что он принес такой солидный заказ.
— Понял, — ответил дедушка и хихикнул.
— Шестьдесят два сантиметра, говорите?
— Шестьдесят два, — ответил дедушка, хихикая.
— Большая голова, а, умная?
— Да, да, — кивал дедушка и не переставал хихикать.
Пока дедушка работал над фуражкой, Анатолию несколько раз удавалось застать его врасплох за шитьем. И хотя в данном случае дедушка ничего предосудительного не делал, потому что шил на товарищеских началах, эти посещения доконали его. Точнее сказать, доконали его надежду на спокойную работу, на спокойную жизнь, доконали в конце концов его гордость, гордость мастера, независимого человека.
Но что-то стряслось и с Анатолием. Он интерес, что ли, потерял к охоте за дедушкой. Появлялся он не реже, а может, и чаще, чем прежде, но бывал иногда нетрезв, жаловался, что жизнь у него в семье идет неладно. Он уж не был прежним фининспектором, строгим, четким, дотошным. Но дедушка, кажется, не замечал этого — он был повержен, хотя и продолжал шить шапки, повинуясь долгу. И когда однажды Анатолий пришел и смущенно попросил денег взаймы, дедушка не почувствовал его унижения — так он сам был унижен, — и он дал ему денег. Анатолий через день принес ему долг, опять говорил о катящейся в тартарары семейной жизни и наконец так разжалобил себя, что опять попросил денег, и дедушка взял те самые деньги, которые Анатолий принес (он их не успел еще убрать, деньги лежали на столе), и отдал ему. И потом, когда Анатолий опять приходил, все так же смущаясь, дедушка давал ему деньги и хихикал, щелкая себя по горлу: мол, понимаю и сочувствую…
Так их отношения продолжались, наверно, очень долго, и дедушка все эти годы шил и продавал шапки, и никто его не преследовал, никто ему не запрещал.
Мне уже было семнадцать, я работал на кирпичном заводе и кое-что зарабатывал, а брат учился в школе. Старики наши сильно постарели, в особенности дедушка, — он стал плохо видеть и ходить и в конце концов слег. Он таял на глазах, и мы день-деньской — то бабушка, то мы с братом — были возле него и старались исполнить малейшее его желание. А когда мы спрашивали, чего он хочет, он подымал желтые тонкие веки и спрашивал:
— Анатолий не приходил?
— Нет, — отвечали мы и чувствовали себя очень виновато.
Бабушка, та прямо извелась и ругала Анатолия на чем свет стоит, как будто он был родственником, забывшим о долге перед умирающим. Она наказывала мне: если встретится, мол, на улице, обязательно скажи — пусть навестит дедушку; а если не встретится, то, может, зайдешь в то здание, где он работает, и скажешь, что дедушка шибко болеет, пусть навестит. И я ходил по улицам, всматриваясь в прохожих, но фининспектор Анатолий, как назло, не попадался мне на пути, а идти к нему на работу мне не хотелось: и без того, казалось мне, дедушка унижается тем, что ждет его.
И все-таки я встретил его. Он сам окликнул меня, когда я выходил из кино, окликнул и бросился ко мне, расталкивая публику, будто боялся, что я потеряюсь.
— Слушай, — сразу заговорил он, взяв меня под руку, — я все как-то не соберусь дедушку навестить. Но обязательно, обязательно!.. — Сделав паузу, он сказал: — Я ведь ушел оттуда, не работаю больше. — Он был смущен, но, кажется, ему было приятно сообщить мне эту новость.
Мы зашли с ним в городской сад и сели на скамейку.
— Однако, — сказал он, с удивлением на меня глядя, — однако ты вырос, парень. Работаешь?
— Да, — ответил я, — на кирпичном.
— На кирпичном? Почему именно на кирпичном? — Я не сразу ответил, и он сказал: — Человек должен быть готов ответить, почему он занят этим, а не другим делом.
— Где же еще работать? — сказал я. — Не на кирпичном, так на мыловаренном или в заготконторе — где же еще у нас тут работать.
— Верно, — согласился он. — Ну, а сам-то, где бы ты хотел работать? Кем бы ты хотел быть, где учиться?.. Вообще, что ты намерен делать в жизни?..
— Ну… — Я замялся, мне непонятен был смысл его заинтересованности. — Ну, буду работать… брат еще учится, бабка старая, а дедушка — вы знаете.
Он вздохнул и, не глядя на меня, спросил:
— Плох? Что признают врачи?
— Плох. А врачи ничего такого не говорят. Да… в больницу, говорят, надо ложиться. А он не хочет.
Анатолий долго молчал, возбужденно курил — вроде собирался оправдаться, объяснить, почему он до сих пор не навестил дедушку.
— Слушай, — сказал он, — как ты считаешь, у нас с дедушкой отношения были хорошие?
Я усмехнулся. Не хотелось мне об этом с ним говорить.
— Если бы были плохие, он бы не ждал вас, — сказал я.
— Да, да. Но я не об этом, я зайду обязательно… я не об этом. Могу ли я… ну, мог бы человек, будучи на моем месте, посоветовать тебе?
Я почувствовал, с каким напряжением он ждет ответа.
— Мог бы, — ответил я. Правда, это прозвучало как — валяй, мол, советуй. — А что советовать-то?
— Понимаешь… может, к старости… — Он усмехнулся. — Может, действительно, пожив сколько-то, приходишь к выводам. Понимаешь, для человека не годится так: вот кирпичный завод, там будет видно.
— Ну хорошо, — сказал я. — Я хочу быть инженером по радиотехнике.
— Ты должен иметь цель и стараться, и добиваться… Цель надо иметь. Но еще важнее иметь… страсть, верность… чтобы не поддаться… ну, соблазнам разным. Вот, может, такую страсть, какая была у дедушки.
— У дедушки?
— Да, — ответил он.
— Но у дедушки немного было радостей с этой страстью.
— Ах, да дело не в этом… А ты знаешь, кем я хотел быть? Археологом. А на фронте, знаешь, кем я был?
— Вы были на фронте?
— Да, — сказал он гордо. — На фронте я был шофером. А вот стал фининспектором. Теперь уж в прошлом — тоже был. Будешь курить?
— Нет. А вы неплохой вроде фининспектор были, — сказал я с иронией и горечью.
— Хотел! — сказал он страстно. — Хотел так… ну, ты, правда, не знаешь. — Он рассмеялся. — Хотел, как Николаев. Был, говорят, такой фининспектор.
Опять он надолго замолчал.
— Я ведь с женой разошелся, — сказал он с грустью, но вроде без сожаления. — Разошлись, продали дом и поделили деньги. Забавно? Она уехала. — Он внезапно поднялся, взял меня крепко за плечи и поднял со скамейки. Потом заговорил быстро, горячо: — Я тоже уеду! Мы продали дом, поделили деньги. У меня теперь есть деньги и я могу отдать долг дедушке. Я зайду обязательно. И отдам обязательно.