— То есть ты ничего не понял? — мастер возвысил голос. — Ай-яй, я-то на тебя рассчитывал… А ты, Плюшка?
— Дырявая лодка далеко не уплывет, — быстро проговорил остроносый, с его губ полетели брызги. — У меня насморк, вообще-то…
Толпа обрадованно загудела. Мастер молчал — долго, целое мгновение, и Плюшка под его взглядом заметно побледнел.
— Дырявая лодка не уплывет, — сказал наконец мастер, и Шмель не понял, огорчен тот или обрадован. — Ну, что же… последнее испытание ты провалил, Шмель. Плюшка будет учиться. Его беру к себе в ученики.
В толпе засмеялись и захлопали.
— Ну, наконец-то!
— Наш-то, наш-то!
— Вот это дело!
Глаза-и-Уши поднялся с кресла и ушел сквозь толпу, не оглядываясь. Плюшка стоял на краю помоста, желая слушать и слушать эти хлопки, эти крики. Лицо у него горело, руки вцепились в подол расстегнутой суконной курточки: в мечтах он уже был мастером, князем, властителем мира; на кончике острого носа подрагивала маленькая капля.
Шмель спустился по лесенке — боком, как все неудачники. Он мог поклясться под присягой, что из последнего флакона учитель налил ему чистейшую, невиннейшую воду.
Почему?
Восемь месяцев он жил одной учебой. Не пил ничего, кроме воды, и ел только кашу без масла с вареными овощами. Он вылизывал каменные таблички с соляными картинками, чтобы придать языку чувствительность и гибкость. Он не расставался с ожерельем из смоляных шариков — каждый шарик со своим смыслом, Шмель менял их, когда твердо заучивал вкус. Он был готов к испытанию лучше всех, хотя все учились дольше — и что теперь?
Он представил, как вернется на перевал и скажет родителям, что провалил испытание. Тряхнул головой, пытаясь вытрясти эту картину. Нет, его не убьют. И дело не в позоре. Просто вдруг пошла прахом вся Шмелева жизнь.
Люди расходились, болтая, кто-то громко ссорился. Шмель стоял, механически переступая с ноги на ногу, как прежде Лопух. С тем все ясно — женится и заживет припеваючи. Хвощ станет сплавщиком, Заплат — плотником, близнецов отец выпорет… а им-то что. Они давно хотели бросить «эту ерунду». Плюшка вернется к мастеру и станет учиться, вот прямо завтра с утра начнется новый урок…
Он вдруг поднял голову, будто его окликнули. На оструганном бревне сидели Тина, дочь хозяина таверны, и незнакомец, которого Шмель мельком видел еще вчера, — длинный, в высоких сапогах, с мечом у пояса. Оба глядели прямо на него.
— Ерунда какая-то, — сочувственно сказала Тина. — То говорит: Шмель остается, то — наоборот… Ты нос-то не вешай, отец мой к тебе привык, на улицу не выгонит. Хочешь, так и вовсе у нас оставайся.
— Спасибо, — Шмель поглядел на свои пыльные башмаки. — Я пойду.
— Куда пойдешь? — Тина решительно поднялась с бревна. — Если на перевал, так это утром надо выходить, до рассвета, а то как застанет ночь в горах… Иди сейчас в таверну, расскажи все моему отцу, пусть тебя накормит! А то из штанов вываливаешься… — она обернулась к своему соседу. — Исхудал за это время — ужас! Ест, как тень, и работает, правда, так же… А куда ему работать, если учится целый день?
Шмель опустил голову ниже и, не глядя и не слушая, зашагал прочь по улице.
Легко сдался, подумал Стократ. Как-то слишком легко. Я в его годы полез бы, конечно, драться.
Он усмехнулся краешками губ. О да, в его годы… Сиротский приют, большие темные комнаты, столь же темные смутные мысли и кулаки, не знающие боли.
Сколько уже лет прошло, и с тех пор он никого не бил, а костяшки по-прежнему тверды как щитки…
Задумавшись, он положил ладонь на рукоять меча — и тут же убрал руку. Люди часто видят в этом жесте угрозу, и совершенно напрасно: Стократ никому не угрожал. Давно. С отрочества.
Просто сразу, без угроз, наносил удар.
— А вот лесовики, — он потянул за руку привставшую было Тину и усадил ее обратно на бревно. — Ты мне расскажи о них подробнее.
— Зачем? — она в самом деле удивилась.
— Ну как же. Я, сколько брожу, здесь в первый раз о таких услышал. А вы с ними торгуете. Мне же интересно.
— Интересно? — Кажется, она впервые задумалась, не издевается ли над ней чужеземец.
«Раньше я тоже не понимал, — подумал Стократ. — Даже когда был ребенком. Мир предлагал мне то, что можно съесть, то, что опасно, и то, с чем нужно драться. И съедобное, и опасное, и драчливое не были при этом интересны — я просто ел, просто бил или прятался, если не мог ударить. И множество людей так живет».
Он вспомнил, как впервые пришел на вершину холма с мечом на поясе, пришел после долгого ночного перехода, валясь с ног, голодный, замерзший; увидел реку внизу, и лес на горизонте, и светлеющее небо над озером — и вдруг поразился как никогда в жизни.
— Да, интересно, — сказал он Тине. — Откуда они взялись такие? Они люди?
— Да, вроде, — видно было, что Тина никогда не задумывалась о такой простой вещи. — Люди… Просто давно, тысячу лет назад… или сто лет, не знаю, в наших краях был мор. И все, кто тут жил, перемерли, а некоторые ушли в леса и спрятались. Они тоже болели, но не померли, а так… изменились. Глаза у них есть, но не видят, и рот есть, но не говорят.
— А как они ходят в лесу, на деревья не натыкаются?
— Они и бегают, и луки у них есть… Я говорю: не ходи к заставе.
— А как они друг с другом ладят, если они слепые и немые?
— Не знаю, — помолчав, призналась девушка. — Варят друг другу каши, наверное. — Она запнулась, а потом вдруг порозовела и оживилась: — Это сколько же возни, представляешь! Если на каждое слово надо кашу варить! Муж жене велит, чтобы сумку ему собрала, идет на кухню, возится, варит: положи мне, мол, хлеба, ложку, миску, соль, одеяло… А про бритву и забудет! И приходится новую кашу! А просто сказать: стой, я бритву забыл, и не додумается!
Она засмеялась.
Взмыла с голенища бабочка. Она сидела тут давно и пригрелась, а сейчас взлетела, но не от смеха Тины, а потому что на сапог упала тень. Стократ поднял глаза: рядом возвышался, держа голову чуть набок, Глаза-и-Уши, высокий мужчина с седеющей козлиной бородкой.
— Это ты чужеземец с мечом? — спросил строго.
— Совершенно очевидно, — после коротенькой паузы отозвался Стократ.
— Что?
— Разумеется, я чужеземец. А вот мой меч.
— Князь хочет говорить с тобой.
Тина не то ахнула, не то громко вздохнула.
Шмель не пошел в таверну. Там сейчас соберутся друзья и родственники Плюшки во главе с торговцем Сходней. Нет, Шмель не завидовал. Он просто не мог забыть переглядку мастера с учеником: встретившись взглядом с учителем, Плюшка мигнул и вдруг просиял, будто о чем-то догадавшись…
«Дырявая лодка не уплывет». В том питье, что пробовал Шмель, никакой лодки не было. Там вообще ничего не было. Пусто.
Он вышел на дорогу, ведущую в лес, к заставе. Солнце уже склонялось, но до сумерек было далеко. Шмель набрал воды из источника — на поясе у него всегда висела фляга, так учитель велел. Бывший учитель.
Кривозвездка и факел обычно росли у воды. Их трудно было искать, но Шмель знал секреты. Усевшись на камне, он разжевал сперва три цветка кривозвездки, потом метелочку факела. Получилась неплохая, легко распознаваемая частица «не»: если добавить этой кашицы в питье, смысл его поменяется на противоположный. Верю — не верю, хочу — не хочу…
Шмель выплюнул травяную кашицу вместе со вкусом на проезжую дорогу.
Будь он сильным и умным, как герой сказок, составил бы для мастера питье со смыслом: «Ты меня предал и обманул людей. Но я все знаю, расплата придет…». Однако для такого послания нужны редкие ингредиенты. И Шмель — не герой сказок, а так, мальчишка…
Он встал, вытер слезы рукавом и зашагал обратно к поселку.
— Это правда, что ты убиваешь людей за деньги?
— К счастью, нет.
Князь нахмурился.
Это был молодой человек из очень молодого рода. Еще прадед его сплавлял лес, как все в округе, а дед научился воинскому ремеслу, и нанялся в чужое войско, и собрал вокруг себя доверенных людей, и ухитрился мечом добыть себе славу и землю. Его отец смог удержаться у власти и упрочить ее, и вот — первый в династии, получивший титул по наследству, принимал Стократа в своем бревенчатом доме и не знал, как правильно поставить себя с незнакомцем.