XXIII
Стоя на колокольне, Прохор наблюдал в бинокль, за всем тем, что происходило внизу. Он видел издевательства над несчастными пленниками, видел, как их под угрозой смерти заставляли таскать солому к церкви.
К Прохору подошел осунувшийся, побледневший Звонарев.
- Сожгут нас живьем, односум, - простонал он.
- Не сожгут. Церковь каменная, Не сгорит.
- Кто ж знает. Ежели свезут солому со всех гумен, то тут черта можно сжечь.
- Что же делать? - спросил Прохор.
- Да, может, выговорить бы у них какие-нибудь условия... Не звери ж они, а люди... Своих там много: брат твой Константин Васильевич, Свиридов, да мало ли там наших...
- Звонарев, - остро взглянул на него Прохор, - ежели ты хоть раз еще заикнешься об этом, то... гляди... - покрутил он около его носа дуло нагана, - понюхаешь, чем пахнет вот эта штука.
- Да я что, разве ж сурьезно, - испуганно попятился от нагана Звонарев. - Так это я...
- Гляди, а то тебе будет тогда "так..."
Белогвардейцы беспрестанно обстреливали колокольню, пули густо цокали по кирпичным стенам, взметывая красную пыль, и со свистом рикошетом уносились прочь... Иногда пули попадали в колокола. И гул разносился по станице...
Прохор стоял за кирпичным уступом пролета и был в относительной безопасности. За другими уступами притаились снайперы. При каждом удобном случае, когда показывалась мишень, они стреляли, весело переговариваясь, если выстрел оказывался удачным...
Зной серой пеленой висел над станицей. Среди других крыш Прохору была видна и бурая железная крыша родного дома. Что-то там сейчас делается, под крышей этого дома? "Мать теперь изошла слезами", - с горечью думал Прохор.
Он задумывается о матери, о семье, о своем детстве. Когда-то с Константином они были очень дружны, любили друг друга. Бывало, Прохор никак не мог дождаться брата Константина из семинарии на каникулы. И сколько радости было, когда, наконец, приезжал он. А вот теперь какая глубокая, страшная пропасть разделила их! Они стали смертельными врагами, ищут случая убить один другого...
- Товарищ командир! - донесся до Прохора снизу испуганный голос. Товарищ Ермаков!
- Кто зовет! - заглянул Прохор вниз, в лестничный пролет. - Что нужно?
Было слышно, как по кирпичным ступеням кто-то в темноте торопливо взбирался вверх.
- Товарищ Ермаков! - показалась из отверстия лестничного пролета бледная взъерошенная голова красногвардейца. - Все пропало!.. Звонарев, мать его черт, договорился с одним казаком, который караулил дверь, и они откинули засов, открыли дверь и убегли к белым... Вон они! - указал он вниз. - Смотри!
Прохор глянул вниз. От церкви к воротам ограды бежали два казака.
- Стреляйте в них! - приказал Прохор снайперам.
Грянули выстрелы. Звонарев, раскинув руки, упал у ограды. Бежавший с ним казак успел скрыться за воротами.
Вдруг из-под ограды в ворота ринулась толпа белых. Все они разом хлынули к церкви.
- Закрыта ли дверь? - встревоженно спросил Прохор у только что прибежавшего снизу казака, но тот не ответил. Он лежал недвижимый. Пуля сразила его в лоб.
- За мной! - крикнул Прохор снайперам и стремительно помчался вниз. И чем ниже он спускался, тем слышнее становились шум и стрельба в церкви...
В темном проходе, когда Прохору до конца оставалось спуститься ступеней пять-шесть, кто-то подставил ему ногу. Он кубарем свалился вниз. Наган выпал из его рук. Чувствуя боль во всем теле, Прохор попытался было подняться, но на него тяжело навалились.
XXIV
Прохора повели в правление. Он шел, прихрамывая, крепко стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. Мучительно болела нога. На его голове развязался бинт и окровавленный конец, как шлейф, волочился сзади.
Конвоиры ввели Прохора в большую комнату правления, где обычно всегда собирался станичный сбор гласных для решения общественных дел. Прохор бегло оглянул комнату. Она была забита народом, - видно, белые согнали жителей. Прохор ощутил на себе сотни внимательных, сочувственных, враждебных, сожалеющих и злых глаз. Всякий по-своему смотрел на него. Богатеи - с открытой враждой, беднота - жалела и рада была бы его спасти, да невозможно это было сделать.
У стены за огромным столом, накрытым зеленой суконной скатертью, сидели члены военно-полевого суда, назначенного Константином. В середине, занимая все кресло, грузно восседал сам, не известно откуда вдруг взявшийся, станичный атаман Никифор Иванович Попов в белом полотняном кителе с есаульскими погонами. Он был председателем суда. По бокам его сидели войсковой старшина Чернышев и Максим Свиридов, неловко чувствовавший себя в новеньких офицерских погонах. Сзади них на скамье расположилось несколько молодых офицеров.
Недалеко от стола, развалясь в плетеном кресле и закинув нога за ногу, словно выставляя напоказ свой щегольской сапог со шпорой, сидел Константин, держа на виду у всех забинтованную руку, словно бы подчеркивая этим: "вот, дескать, посмотрите, люди добрые, что со мной сделал братец..."
Все зависело от Константина, и это многие понимали. Он мог бы не затевать этой инсценировки суда. Достаточно было бы его одного слова, чтобы помиловать пленников или расстрелять их.
Но миловать он не хотел. Он ненавидел их лютой ненавистью, особенно брата своего Прохора. Да к тому же он и побоялся бы это сделать, а вдруг узнали бы в Новочеркасске?
Проще, конечно, расстрелять. Но все дело в Прохоре. Брат ведь. Но с этим можно бы и не посчитаться. Ведь Прохор стрелял в него, Константина? Тут уж дело пошло око за око, зуб за зуб, кровь за кровь. "Но... - думал обо всем этом Константин, - общественное мнение не одобрило бы такого акта, а главное, не хотелось ссориться с (родителями, особенно с матерью..." Все-таки Константин по-своему любил мать.
И он придумал этот суд, как лучший выход из положения... Себя он не ввел в состав суда. Его дело сторона... Всех красногвардейцев, во главе с Прохором, безусловно накажут строго, в этом нет никакого сомнения... Следовательно, все будет в порядке... А он, Константин, будет в стороне, и родителям на него нечего обижаться...
- Посадите его сюда! - распорядился председатель суда, указывая на скамью, стоявшую посреди комнаты так, что ее было видно всем.
Прохор чувствовал такую усталость во всем теле, что почти повалился на скамью.
- Введите остальных, - приказал председатель суда.
В залу ввели оставшихся в живых красногвардейцев. Их было человек сорок. Все они были изранены, избиты, едва держались на ногах.
Опустив голову, Прохор сидел на скамье, ни на кого не глядя, казалось, ничего не замечая. Он не видел, как в комнату вошел отец и, сняв фуражку, прошел от порога, стал в толпе казаков у стены, скорбно наблюдая за ним.
Атаман Попов встал, постучал карандашом по графину.
- Внимание, господа! - властно крикнул он. - Заседание военно-полевого суда считаю открытым.
В зале все затихло. Старики поснимали фуражки. Лишь нарушал тишину тихий плач матерей да жен, сыны и мужья которых, ожидая суда, стояли в углу. Иногда у какой-нибудь отчаявшейся несчастной женщины с рыданием вырывался из груди истошный вопль:
- И ми-илый ты мо-ой муженечек... И что ж с тобой сделали ироды.
- Молчать! - гаркнул атаман. - Подведите к столу вот того с краю, приказал он конвоирам.
Два калмыка с обнаженными шашками подвели к столу побелевшего от страха и потери крови раненого полнощекого казака.
- Как фамилия? - спросил атаман, строго оглядывая его с ног до головы.
- Дронов, - дрожащим голосом выдавил казак.
- Имя?
- Терентий.
- Казак?
- Так точно, ваше благородие, казак.
- Врешь! - громыхнул рассвирепевший атаман по столу кулаком. Сволочь ты, а не казак. Изменник! Как ты мог поднять руку на своих братьев-казаков? Сукин ты сын, вот повесим тебя за это вниз головой.
- В-ваше выс-соко-благородие, - залепетал перепуганный казак. Ошибку понес... простите. - Дронов упал на колени и, умоляюще протягивая к атаману руки, зарыдал. - Простите, ради бога... Простите!.. Искуплю свою вину... Пошлите на первую линию... Обещаю десять... пятнадцать красных убить... Вот увидите тогда, клянусь!..
- У-у, гад! - послышалось из группы пленных.
- Поздно, поздно ты одумался, станичник, - уже мягче сказал атаман. Пораньше надо было об этом подумать...
- Ваше благородие... господин атаман, - елозил по полу Дронов. Истинный господь, заслужу себе прощение... Ведь силком меня втянули в это дело...
- Кто тебя втянул? - строго спросил атаман.
- Да кто ж, - затравленно оглянулся Дронов на Прохора. - Вот он.
- Да брешет же он, паскуда! - снова кто-то выкрикнул с возмущением из группы пленных.
- Молчать! - взбешенно крикнул атаман, свирепо глядя на пленных.
Прохор с недоумением взглянул на Дронова и, презрительно усмехнувшись, снова опустил голову.
- Как же он втянул, если ты не хотел? - спросил атаман у Дронова. Да встань ты на ноги, дурак! Что ползаешь, как слюнтяй. Расскажи толком.
Дронов живо поднялся на ноги, вытянулся перед судьями, держа, как в строю, руки по швам.
- Так что, ваше высокоблагородие, - точно рапортуя, заговорил Дронов, - пришел ко мне один нашинский станичный казак Сазон Меркулов и подал мне список... А в том, стало быть, списке моя фамилия значится... "Распишись, говорит он, а не то мы тебя к расстрелу приговорим..." - Ну, что поделаешь? - сокрушенно развел руками Дронов. - Испужался я, расписался... А через день приходит этот, стало быть, Меркулов ко мне и гутарит: "Ну, собирайся, мол, с конем и оружием..." И таким образом, стало быть, и пришлось мне поступить в их дьявольский красногвардейский отряд...
- Гад ползучий! - снова возмущенно выкрикнул чей-то голос из группы пленников.
- Кто это орет? - злыми глазами посмотрел атаман на жмущихся в углу красногвардейцев. - Вырвите ему язык!