— Когда спал со мной на заброшенном кладбище.
— Нет, тогда мне не казалось, что Сольо слишком близко от границы.
Мы проехали мимо холма, на котором красовалась церковка Сан-Джан.
— Требла, как, собственно говоря, прошло твое интервью с Валентином Тифенбруккером?
Я чуть было не выпустил из рук руль.
— Откуда ты о нем знаешь?
— Не помню. Наверно, сболтнул Пфифф.
— Пфиффке? Кому? Тебе?
— Нет, нет. По-моему, он шепнул… шепнул дедушке Куяту, когда тот спустился после полуночи из своей каменной башни. Спустился в Павлиний зал. Оба считали, вероятно, что я сплю. И я тут же опять заснула, хотя…
— Хотя?
— Такое поразительное сообщение…
— Что за поразительное сообщение?
— …Что Тифенбруккер бежал из Дахау, должно было бы привести меня в состояние бодрствования. Но я теперь сплю крепко, как сурок, впавший в зимнюю спячку. Да, кстати, забыла тебе сказать… в двенадцать пятнадцать мне надо к Тардюзеру, мы договорились с ним на прошлой неделе. До двенадцати он консультирует в водолечебнице.
— Это хорошо.
— Что?
— То, что тебя еще раз посмотрит Тардюзер.
Курортный врач жил и принимал в нескольких шагах от отеля Пьяцагалли, около шоссе, ведущего к Кампферскому озеру.
— Сколько это продолжится?
— О боже, Требла, наверняка не больше получаса. Можешь подождать у него в приемной… Только лучше не входи в кабинет.
Лицо Ксаны опять показалось мне чуточку слишком «сделанным».
— Я подожду лучше у Пьяцагалли, приемные врачей, на мой вкус, чересчур стерильные.
— Очевидно все, кроме приемной Максима Гропшейда, — сказала она, поднимая плечо, — ее ты не считал чересчур стерильной.
Я созвал «среди себя» военный совет и принял решение устроить у Пьяцагалли нечто вроде командного пункта. В одном лице я теперь совмещал все: и дивизионного командира, и батальонного командира, и командира полка, равно как и разведгруппу в составе одного-единственного бойца. И вот это-то — самое малочисленное из всех возможных пехотных подразделений — должно было провести операцию «ОХОТА-НА-ОХОТНИКОВ-ДО-СУРКОВОХОЧИХ».
В понедельник 20 июня —
ЧИЛБИ
на праздничной площадке ресторана «Мельница на Инне».
Начало праздника в 18.00.
Вещевая лотерея! Тир! Танцы!
Для вас будет играть
Знаменитый бернский сельский ансамбль
«ДВОЙНОЕ ЭХО ГОЛУБОГО ОЗЕРА»
Ярко-зеленый плакат висел рядом с вращающейся дверью Американского бара Пьяцагалли. Ярко-зеленый… Ярко-зеленая толстушка фрейлейн Верена Туммермут в своем пушистом пальто — Верена Туммермут, «помолвленная» с красавцем солдатом Цбрадженом, служила кельнершей в этой самой «Мельнице на Инне», заведении, которое, по швейцарским понятиям, было не только до странности запущенным, но и пользовалось весьма дурной славой. Я придержал вращающуюся дверь для Анетты; она, как жонглер, балансировала с полным подносом.
— Savez-vous, monsieur, ce que ça veut dire, Chilbi? C’est une kermesse[216].
Праздник по случаю освящения храма. Ну да, народное гуляние. Какое мне дело до их праздников?
Я заказал кампари с содовой.
— Да, чтобы не забыть, мадам Анетта… если кто-нибудь позвонит мне сегодня и пожелает говорить со мной, передайте ему, пожалуйста, что… словом, пусть позвонит мне еще раз около пяти.
— Parfait[217].
Я сел за столик перед площадкой для боччи (где сейчас не играли), на самом солнцепеке. С этим солнцем Санкт-Морица, с горным солнцем, не могли сравниться никакие смеющиеся солнца на плакатах. Итак, я сел, приставил к глазу монокль, защищенный от солнца черной насадкой, и отпил глоток кампари, что принесла Анетта. Вид был отсюда великолепный: часть курорта, чьи минеральные источники восхвалял уже четыреста лет назад доктор Парацельс, вилла «Муонджа», на которой, к моему величайшему удивлению, играли в пинг-понг те две белокурые бестии с двумя господами в кафтанах. Сие странное явление еще должна была разъяснить моя разведгруппа (в составе всего одного человека — меня самого). А вот и сходни, те самые, с которых полетел в озеро хозяин типографии Царли Цуан с двумя каменными тумбами в рюкзаке! Сейчас там лениво сновало множество лодок. Две из них, видимо, стали на якорь, хотя вся команда была на борту. (В полдень редко рыбачат.)
— Le pauvre monsieur Zuan[218], они его все еще не нашли, — У столика стояла Анетта, хрупкая, худощавая кельнерша родом из Женевы; правой рукой в напульснике она прикрывала глаза от солнца. — Они привезли армейских водолазов, mais le courant, vous savez, видно, течение его emporté[219].
— Снесло?
— Exactement[220]. Как поживает мадам?
— В данную минуту она здесь рядом у доктора Тардюзера.
Анетта бросила на меня приветливый взгляд и сказала со значением:
— А вы знаете, что docteur Тардюзер — один из самых известных гинекологов des Grisons?
Тардюзер — известный гинеколог? Ненароком оброненные Анеттой слова возбудили во мне неприятное подозрение, я почуял неладное. А что, если Тардюзер — по внешности врача, эдакого гризонско-альпийского рубахи-парня, я бы никогда не предположил, что он крупный гинеколог, — а что, если Тардюзер, тщательно наблюдая за выздоравливающей Ксаной (у нее был легкий бронхит, который прошел уже недели три назад), в свою очередь кое-что заподозрил? Может быть, он напал на след «незначительного хирургического вмешательства», которое в свое время произвел Гропшейд?.. Неужели вмешательство привело к спайкам, позднее приведшим к миоме? Быть может, Тардюзер предполагает даже, что эта опухоль недавно «переросла в злокачественную»? Тем самым легко объяснить загадочное поведение Ксаны по отношению ко мне. Эту ее совершенно новую для меня повышенную чувствительность. Все можно объяснить только так, только чем-то экстраординарным, и только так можно объяснить поразительную сонливость Ксаны. Неужели Тардюзер дает ей для успокоения наркотики? Внезапно все непонятные действия Ксаны, подобно разрозненным клочкам в головоломке, соединились воедино. Бронхиты… Добросовестные осмотры Тардюзера, не ограничивающиеся одними лишь дыхательными путями. Свои подозрения насчет рака он сначала не высказывал. Ксана в полном одиночестве поехала в Санкт-М., несомненно, к Тардюзеру. Она заставила его раскрыть карты. Быть может, курортный врач хотел поговорить со мной, но Ксана не желала вмешивать меня в это дело. II тогда он признался Ксане, что при недавнем осмотре заподозрил карциному матки, но сейчас исключает этот диагноз. Возвращение Ксаны в Понтрезину, чувство освобождения, которое показалось мне таким странным и даже нелепым. Поездка в Кастасенью. Прогулка в Сольо. Свет в озере. Я разыгрываю из себя частного детектива в Сильс-Марии, а в это время у Ксаны, наверно, появляется новый симптом и она находит повод без моего ведома опять встретиться с «одним из самых известных гинекологов Гризона», который на сей раз берет на лабораторное исследование кусочек больной ткани. Неужели «древнее лицо клоуна» в ущелье Оберхальбштейн было не галлюцинацией Треблы (вызванной слишком большой дозой эфедрина), а следствием короткого припадка физического недуга… или приступа страха? Страха перед результатом лабораторного исследования? И вот сегодня днем, как раз сейчас, Тардюзер, возможно, признается своей пациентке в том, что…
Понедельник. День аттракциона ужасов. 12 ч. 40 м.
Я вытащил пухлое письмо, которое сунула мне мадам Фауш, и вскрыл его, нарушив тем самым тайну личной переписки.
Эльзабе Джакса р. А.[221] Орль Тессегье Poste Restante. Мурска-Собота, Югославия, Радкерсбург, где у меня больше нет сил прозябать, 17.VI. 1938.