— Дорогой Чаба, а как ваш папаша воспринял известие о переводе?
— Мы с ним поругались.
— Вот как?!
— К сожалению... — заметил Чаба и посмотрел на профессора. От Эккера не ускользнуло, что взгляд молодого человека стал печальным. — Я просил отца помочь мне остаться на старом месте, но он и слушать об этом не захотел. Господин профессор, раз уж родной отец не мог меня понять, поймите хоть вы, что я неспособен к такой службе. Я врач, мое дело — лечить людей. — Тут Чабе уже не нужно было притворяться: он говорил вполне искренне, и эта искренность убедила Эккера, что, рассказывая о Гейдрихе, он говорил правду. — Если бы моим начальником были не вы, а кто-нибудь другой, то я, разумеется, не высказывался бы так откровенно. Если бы я уверял вас, что рад этому назначению, это было бы ложью. Но я знаю, что с вами я могу быть абсолютно честным. Господин профессор, отошлите меня обратно в госпиталь.
Эккер встал и, сделав несколько шагов, остановился возле врача, а затем положил ему на плечо свою маленькую руку.
— Я понимаю тебя, очень хорошо понимаю, — сказал он и, сделав еще несколько шагов, выпустил изо рта клубы табачного дыма, который медленно потянулся к открытому окну. Эккер понимал, что настало время действовать. Остановившись у стола, он загасил сигарету и, повернувшись к Чабе, сказал: — Можете поверить, дорогой друг, что мне тоже нелегко. Я не хотел давать вам такого поручения, но подумал: а кто же тогда выполнит его? Представляете, что произойдет, если на эту должность попадет человек, который привык действовать, лишь руководствуясь слепой ненавистью и фанатизмом?! И тогда я согласился на ваше назначение. Неужели вы думаете, дорогой друг, что я занимаюсь только тюрьмами и допросами? Или, быть может, мне безразлична гибель сотен тысяч, даже миллионов людей? Может, они плохие люди, но все же люди. Мы с вами живем в очень трудное время. А что мы можем сделать? Кто на вашем месте сможет выполнять обязанности врача по совести? Вы мне нужны, Чаба. Мы арестовали Милана Радовича.
— Милана?! — с изумлением воскликнул Чаба, делая вид, что он об этом впервые слышит. Голос его слегка задрожал, что свидетельствовало о том, что он сыграл неплохо.
— Разве вы не знали, что мы его схватили?
— Не знал, — вымолвил Чаба, бледнея.
— К сожалению, наш друг Милан совершает большую ошибку: он не желает говорить. Сверху получено указание прикончить его, но ведь это чересчур жестоко. Я хочу, чтобы вы были рядом с Миланом, заботились о его здоровье, более того, о его жизни...
— А в чем, собственно, состоит вина Милана?
Эккер скупо рассказал о деятельности Радовича.
— Я сам разговаривал с ним, просил его, умолял, чтобы он не отказывался давать показания, но безуспешно.
В этот момент в кабинет вошел Вебер.
— Господин профессор, он потерял сознание, — доложил Вебер. — Думаю, необходимо вмешательство врача.
Чаба невольно закрыл глаза: видеть, как пытают Милана, было свыше его сил. Он сидел в углу, и ему казалось, что его вот-вот вывернет наизнанку. Тогда он машинально начал считать про себя, однако это не помогало. Чаба знал, Чаба чувствовал, что Бабарци наблюдает за ним, а боковым зрением видел, как тот ехидно ухмыльнулся.
Чабе казалось, что он каждую минуту может упасть в обморок, были моменты, когда ему чудилось, что все это лишь тяжелый сон, что он скоро проснется, а Андреа спросит его о том, как он спал. Однако он понимал, что никакой это не сон, а он, вопреки желанию, является очевидцем того, как истязают человека. Этой пытки он но забудет до последнего дня своей жизни, как не забудет и эти ужасные минуты. Каждый удар, нанесенный Милану, болью отзывался в Чабе, как будто били его самого. Чаба чувствовал, что если он возьмет себя в руки и не преодолеет собственную слабость, то совершит какой-нибудь необдуманный поступок. Быть может, самым умным сейчас было бы вынуть из кармана служебный пистолет и, застрелив мучителей, пустить себе пулю в лоб? Голос Бабарци он слышал откуда-то издалека-издалека:
— Говори наконец, негодяй! Говори, а не то переломаю руку!
Милан застонал, из горла его вырвался сдавленный хрип.
Чаба с трудом открыл глаза. Яркая лампа освещала истерзанное тело Милана. Рот его был открыт, как у умершего, дышал он прерывисто, со свистом втягивая в себя воздух.
Вебер курил, равнодушно взирая на изуродованную жертву. Лицо элегантного гусарского офицера Бабарци заливал обильный пот. Ткнув пальцем в сторону Милана, он приказал солдатам, которые находились тут же:
— Положите его на живот и свяжите руки!
Неуклюжий солдат, с лицом крестьянского парня, принялся выполнять приказание. Носком сапога он поддел Милана под поясницу. Другой солдат, верзила, схватил узника за волосы.
— Оставьте его! — Чаба сам не узнал своего голоса: он был каким-то чужим, жестким. Но Чаба очень обрадовался, что еще может говорить. — Я сказал: оставьте его!
Голова Милана глухо ударилась о бетонный пол.
— Я вам что приказал?! — заорал Бабарци на растерявшихся было солдат.
— Ты что, не видишь, что он без сознания? — бросил Чаба, подходя к майору.
— Он притворяется.
Вебер встал со своего места:
— Доктор, осмотрите арестованного, вы несете за него полную ответственность. Приводите его в сознание.
Бабарци отступил назад. Достав портсигар, он закурил.
Чаба опустился на колени перед распростертым Миланом. Страх и отвращение исчезли, он вновь чувствовал себя врачом, который видит перед собой страдающего человека, видит его многочисленные кровоточащие раны. Чаба уже ничего не боялся: врач взял в нем верх над испугавшимся, ужаснувшимся человеком.
Он с трудом нащупал пульс Милана — сердце билось медленно и неритмично, его тоны почти не прослушивались.
— У него внутреннее кровоизлияние, — сказал Чаба, обращаясь к Веберу. — Если вы и дальше намерены пытать его, то я снимаю с себя ответственность за его жизнь.
Бабарци подошел поближе к Чабе и, выпустив ему в лицо клуб табачного дыма, спросил:
— Внутреннее кровоизлияние? Откуда ты взял такую глупость? У тебя что, глаза рентген заменяют?
Охотнее всего Чаба в этот момент двинул бы майора по роже, но он только рукой отогнал от себя дым и совершенно спокойно сказал:
— Знаешь, Бабарци, я, конечно, ничего не понимаю в пытках, но я врач, а свою профессию я освоил не хуже, чем ты свою...
— Если доктор установил внутреннее кровоизлияние, то так оно и есть, — вступил в перепалку Вебер. — Вы в состоянии остановить кровотечение?
— Попытаюсь, однако если мне что и удастся, то избивать вам его не придется. Пока не придется... Я хотел бы, чтобы вы доложили об этом господину профессору.
Вебер ушел. Чаба сделал Милану укол в руку, а затем промыл раны.
— Положите его на топчан, но только осторожно! И выключите наконец ваш дурацкий рефлектор.
— Здесь не санаторий, — ехидно заметил Бабарци.
Чаба ничего не ответил. Присев на край топчана, он закурил, не сводя глаз с Милана.
Солдаты стояли в сторонке, переминаясь с ноги на ногу.
Вскоре вернулся Вебер.
— Сейчас сюда придет сам господин профессор, — сообщил он.
Бабарци снова включил рефлектор, направив его свет на лицо Чабы.
— Погаси! — выкрикнул Чаба.
— Привыкай, Чаба.
— Привыкну, когда ты меня будешь пытать.
Вебер сам выключил осветительную установку.
— У вас странный юмор, доктор, — сказал он и, показав на Милана, добавил: — Он приходит в сознание?
— Пока нет. Отнесите его в мой кабинет. Один из надзирателей пусть сопровождает арестованного.
В этот момент в комнату вошел Эккер.
— Только никаких церемоний, — проговорил профессор, подходя к топчану. — Как себя чувствует этот несчастный?
— Он симулирует! — выпалил Бабарци.
— Я не вас спрашиваю, дорогой майор. Насколько мне известно, вы бывший гусар, а не врач.
— У арестованного повреждена черепная коробка, кровоизлияние во внутренние органы, — доложил Чаба. — Такой обморок может длиться от нескольких часов до нескольких дней.