— Даже тогда, когда этот друг является врагом народа?
В охватившем его горе Чаба о многом забыл. Например, о том, что Эккер был не профессором института философии, а штандартенфюрером гестапо, забыл он и о том, что они разговаривали сейчас не в госпитале, а в отделе контрразведки. Просто он считал своим долгом хоть как-то защитить память о погибшем друге.
— Я никогда не верил в то, что Милан может быть врагом народа.
Эккер кивнул:
— Интересное заявление. Думаю, что мы об этом поговорим поподробнее. Эта тема представляет интерес и с философской точки зрения, но сейчас меня занимаем другое. — Растерев пальцы, он подался вперед, оперся о стол. — Скажите, Радович у вас ничего не просил?
— Просил, чтобы я умертвил его.
— Тогда почему же мне об этом не доложили?
Чаба почесал подбородок, а затем спокойно сказал:
— Считал это не столь важным. Моя задача заключалась в том, чтобы вылечить его. Да это и противоречило бы врачебной этике. Вы же знаете, что Милан мой друг. Вы потому спокойно и доверили мне его, что были уверены: я его не убью.
— Да, я так и думал, и все-таки спокоен я не был. Если меня не подводит память, у вас по логике стояло «отлично», не так ли?
— Кажется, так, хотя она меня никогда особенно не интересовала.
Эккер немного помолчал. Подул ветер, и дождевые капли застучали в окошко.
— «Скажи, чтобы он выполнил мой приказ и отказался от своих намерений», — вдруг не спеша проговорил Эккер. — «Скажи ему, чтобы он не выполнял приказа отца... Пусть лечит Радовича, остальное вверим господу богу». — Проговорив эти слова, Эккер уставился на Чабу, внимательно наблюдая за выражением его лица. — Вам давали такие советы. Кто вам их давал и чего они хотели этим добиться?
Чаба начал кое-что понимать, только теперь до него дошло, что его, по сути дела, допрашивают. Он почувствовал, что попал в ловушку, что помимо его воли произошло что-то страшное — измена или что-то в этом роде. Он вспомнил, что эти советы подавали ему отец и мать. Он не спеша отбросил волосы назад и начал приводить в порядок свои мысли, стараясь, насколько это будет возможно, потянуть время. Осознав всю опасность, он почему-то вспомнил Андреа, представил себе ее лицо, а какой-то внутренний голос кричал ему:« Ты ее никогда больше не увидишь! Никогда!» Неужели и на самом деле он никогда больше не увидит свою любовь?
— Я вас что-то плохо понимаю, — сказал Чаба, стараясь подавить охватившее его чувство печали.
— Скажите, кто подавал вам такие советы? — повторил вопрос Эккер.
— Ну, скажем, генерал-лейтенант Аттила Хайду, — подсказал Вебер.
— Мне отец ни советов, ни приказов не передавал.
— Передавал, — заметил Эккер. — Только они не дошли до тебя, застряв в расставленных мною сетях. Но для нас не важно, передали вам их или не передали. Нас интересует другое: что они означают?
— Не имею ни малейшего представления.
— Значит, не знаете? — спросил Вебер.
— Не имею ни малейшего представления.
— Ясно, — промолвил Эккер. — А что вам приказывал отец, это вы знаете?
От страха у Чабы свело желудок. Перед глазами возникло изуродованное лицо Милана. Чаба знал, что такие же пытки ждут и его. Он понимал, что если не сумеет одолеть свой страх, то пропадет. Он должен молчать, и не ради себя самого, а ради Андреа, ради отца и матери.
— Я не знаю, о чем вы говорите.
— Не знаешь, сынок?
— Не знаю, — прошипел он, так как от страха у него перехватило горло. «Анди... любовь моя... дай мне силы!» — молил он про себя.
— Майор, — позвал Эккер Бабарци, — напомните доктору кое о чем.
Бабарци выступил вперед. Чаба встал. Он был выше широкоплечего майора. Несколько секунд они смотрели друг на друга ненавидящими глазами. «Сейчас мне нужно заявить о себе, — решил Чаба. — Если я этого не сделаю, всему конец».
Бабарци пошевелил руками — и в тот же миг Чаба с силой ударил майора в лицо. Бабарци повалился на кушетку.
«Так тоже встречают смерть, — мелькнуло в голове у Чабы. Он распрямился. Глаза горели решимостью. — Андреа, любовь моя...»
В комнату вошли двое мужчин в гражданской одежде. В руке они держали по резиновой дубинке.
«Мне во что бы то ни стало нужно продержаться еще полчаса, — думал Чаба, — всего полчаса. За это время Миклош увезет Андреа... Только полчаса». С ободранного кулака сочилась кровь. Чаба поднес руку к губам.
— Я все понял, — сказал он вслух, а сам думал о Милане: «Я никогда не собирался, даже не хотел идти по его пути, а теперь вот пойду. Ему-то хорошо, он все выдержал, а я только еще в самом начале пути...»
— Значит, ты все понял, — произнес Эккер, глядя на злого как черт Бабарци. — Теперь все расскажешь толково. О чем ты говорил ночью с Радовичем? Это — во-первых. Во-вторых, о чем говорил ночью с отцом? И в-третьих, кто тебе помогал организовать побег Милана?
Чаба поднял голову и встретился взглядом с Эккером, Вебером, Бабарци, а затем со взглядом двух следователей, после чего взгляд его остановился на резиновой дубинке одного из них.
— Мне нечего вам сказать.
Дождь так сильно колотил по окнам, что можно было подумать, будто где-то далеко бьют в барабаны.
Следователи пошевелились. Задвигался и Вебер, а за ним и Бабарци. Не шевелился лишь один Чаба. Ему казалось, что Милан находится рядом с ним, улыбается ему, подбадривает. В этот момент Чаба наконец понял, ради чего жил и умер Милан Радович...
Долгое время Геза Бернат наблюдал за дочерью, которая стояла у окна. Сам того не желая, он вспомнил об Эстер, матери Андреа, которая, быть может, вот так же стоя у окна, ожидала своего мужа Имре, только было это давным-давно, двадцать пять лет назад. Она так хотела помочь своей несчастной дочери, но не знала, что же ей для этого сделать.
Не спеша она подошла к отцу, уселась у его ног на ковер, положила голову к нему на колени и заплакала. Спина ее еле заметно вздрагивала, а слезы текли на колени Берната.
— Я сержусь не на тебя, вовсе не на тебя...
Бернат погладил руку девушки. Моментами ему казалось, что они уже много часов подряд сидят вот так в мансарде на вилле своего хорошего друга и, возможно, просидят так до самого конца войны. Ведь их разыскивают, а если найдут, то расстреляют. Постепенно небо заметно побледнело, а цвет деревьев стал серым.
— Тетушка Эльфи с мужем все знают? — спросила Андреа. — Ты успел их предупредить? — Она посмотрела на отца, но разглядеть его лица уже не смогла.
— Их уже нет в живых, Андреа. — Девушка мгновенно так обессилела, что даже не смогла ничего спросить. — После отъезда Пустаи я сразу же направился к ним, — начал объяснять Бернат. — Я умолял их немедленно куда-нибудь уехать, скрыться. Говорил, что, если им некуда скрыться, пусть попросят политического убежища в каком-нибудь посольстве. Эльфи успокаивала меня, говоря, что им ничего не грозит. Затем она рассказала мне о своем разговоре с Эндре Поором. Это она рассказала Эндре о намерении Чабы и попросила священника отговорить его от задуманного. Аттила же категорически заявил: «Я боевой офицер, а не крыса, чтобы прятаться по каким-то дырам. Витязь генерал-лейтенант Хайду не имеет права с фальшивыми документами спасать собственную шкуру, скитаться, как мелкий авантюрист». Разговаривать с ним было бесполезно: оба они находились в состоянии какого-то опьянения. Так ничего и не добившись, я ушел. Не успел я дойти до проспекта Юллеи, как к их дому подкатили несколько машин. Во второй машине ехал сам Эккер. Я перешел на другую сторону и, спрятавшись за газетный киоск, наблюдал, что же будет дальше. Они позвонили у ворот, но им никто не открыл. Тогда четверо или пятеро детективов пролезли через забор и взломали входную дверь. Затем я услышал выстрелы. Перед домом собралась толпа зевак, неизвестно откуда появились полицейские, которые начали разгонять любопытных. Через несколько минут подъехали две машины «скорой помощи», а чуть позже машина, в которой обычно перевозят трупы.