— Предположим, что мы ошибаемся и что генерал все же заговорщик...
Эндре нервно схватился за очки и произнес:
— Если я ошибаюсь, то есть если окажется, что дядюшка Аттила все же предатель, то мне предстоит выбирать между родиной и предателем. Господь бог свидетель, что я выберу родину.
— Я так и думал, дорогой сынок, только дело до этого не дойдет.
Милан Радович во второй раз потерял сознание как раз тогда, когда Эндре уходил от Эккера размышляя, что ему, возможно, удастся помочь другу.
Когда майор Бабарци получил от Вебера распоряжение немного «размять» молчаливого узника, он сказал Милану:
— Послушай, Радович, терпение мое кончилось. Мне приказано заставить тебя говорить. Понял? Я не хочу, чтобы ты подумал...
— Я ни о чем не думаю, господин майор...
— Я в последний раз спрашиваю: намерен ли ты давать показания?
— Мне нечего сказать.
А спустя час Милан, полуголый, валялся на бетонном полу с таким избитым лицом, что его невозможно было узнать. Его облили водой, привели в чувство, и все началось сначала. Когда же Милан потерял сознание во второй раз, вмешался Вебер.
— Достаточно, — сказал он, — не трогайте его больше, майор. — При этом он бросил злобный взгляд на Бабарци — разумеется, он не жалел Милана, он просто боялся, что рассвирепевший майор убьет Радовича раньше, чем тот заговорит. — До следующего распоряжения не прикасайтесь к нему.
Войдя в кабинет к профессору Эккеру, Вебер застал его за чтением свежих донесений. Профессор оторвался от бумаг и с любопытством посмотрел на Вебера.
— Отстраните этого Бабарци от экзекуции, — заявил Вебер. — Он в этом толком не разбирается. Бьет, не смотрит куда. Радович уже второй раз надолго теряет сознание.
— Он что-нибудь показал?
— Ничего, а сейчас он без чувств.
Эккера словно подменили: от его спокойствия не осталось и следа.
— Мы с вами оказались в ужасном положении, дорогой Феликс. — Бросив взгляд на лежавшие передним донесения, Эккер продолжал: — Майор Шульмайер бесследно исчез. Объявлен его розыск. Вы, конечно, знаете, что он был другом полковника Гуттена. Последний раз он встречался с ним в доме генерала Хайду. — И он нервно забарабанил пальцами по столу: — Вчера вечером Геза Бернат был у Хайду на вилле, а после отбоя воздушной тревоги он поехал в госпиталь. С тех пор агенты наружного наблюдения его не видели. А где находится наш друг Чаба?
— В приемной. Бабарци дал ему для изучения «Директиву о внутренней службе».
— Правильно, — проговорил Эккер, откинувшись на спинку кресла. — Итак, мы, Феликс, начали фронтальное наступление. Установите наблюдение за капелланом Эндре Поором и организуйте прослушивание его телефонных разговоров. Я надеюсь, что нам удастся убедить его, однако такой наивный субъект может преподнести любой сюрприз. Продолжайте контролировать все телефонные разговоры генерала Хайду. И, как мне кажется, пора расставлять сети и на доктора Андреа Бернат.
Вебер кивком дал знать, что он его понял, но все же спросил:
— А что делать с Радовичем?
— Продолжать допрашивать, но не давайте Бабарци самовольничать. Самое главное — имена... имена... Вообще-то всю эту банду давно пора бы ликвидировать.
Вебер догадался, что Эккер теряет терпение, а это уже было плохим признаком.
— Пришлите ко мне Чабу Хайду, Феликс.
Когда Вебер удалился, Эккер выпил рюмку,коньяку, а затем принялся вышагивать по кабинету. «Мне нужно одержать победу, — думал он. — Во что бы то ни стало, но надо, иначе в начавшемся хаосе я могу сильно подпортить собственную карьеру. Я, конечно, не ожидал, что Хайду окажется таким крепким орешком. Возможно, мой просчет заключался в том, что я не учел дипломатический опыт генерала. Но теперь все должно пойти как по маслу...»
В этот момент на пороге появился Чаба. Он остановился, вытянулся, как того требовал устав, и доложил. Судя по его виду, было не заметно, чтобы он волновался. Он даже знал воинское звание профессора, и это привело Эккера в замешательство.
— Здравствуй, сынок. Давай безо всяких церемоний, ради бога, без всяких формальностей... — Сказав это, он подошел к Чабе, поздоровался с ним за руку, а затем показал на кресло: — Прошу, дорогой друг, садитесь и рассказывайте, что нового.
Чаба сел, чувствуя, как у него взмокла спина. «Вот и начинается игра. Вот и настало время проверить, умею ли я притворяться, есть ли у меня задатки артиста. Но при этом самое главное — не думать о страхе. Все нужно делать так, как мне советовал отец...»
— Спасибо, гос... — поблагодарил Чаба и замолчал на полуслове, не зная, как же ему называть Эккера, — я здоров.
— Можешь, как и прежде, называть меня профессором, — проговорил с дружеской улыбкой Эккер. — Я по-прежнему вижу в вас своего лучшего ученика, а не врача одного из отделов, и уж тем более не солдата. Чего-нибудь выпьем?
— Нет, благодарю, но если разрешите, я закурю.
— На это и разрешения не надо спрашивать, дорогой друг. Прошу, выбирай любую, какая тебе больше по вкусу. — И он показал рукой на сигаретницу. Оба закурили. — Вы знали о том, что встретитесь здесь со мной? — с живым интересом спросил Эккер.
— Знал... — ответил Чаба и подумал: «Вот когда нужно играть вовсю. Отец говорил мне, что если я не испорчу дела, то мы спутаем все карты профессора». Вслух же он продолжал: — Если быть более точным, то я давно знал, что вы, господин профессор, являетесь одним из руководителей гестапо. Думаю, об этом известно и другим. — Проговорив эти слова, Чаба впился взглядом в лицо Эккера, с которого моментально исчезла улыбка — оно стало мрачным, глаза сузились, а на лбу выступили крупные капли пота.
— Могу я поинтересоваться, кто тебя об этом известил?
— Никакой тайны в этом нет, — ответил Чаба, чувствуя, как судорога сводит желудок. — Еще до войны об этом мне в Берлине говорил дядя.
— А он откуда об этом знал?
— От Гейдриха. Они с дядей Вальтером были большими друзьями, только по каким-то причинам скрывали это ото всех. Знаете, я не люблю политику, поэтому такие вещи меня не очень-то и интересовали. Я, откровенно говоря, толком и не знаю, кто такой этот Гейдрих. Дядюшка Вальтер сказал мне тогда: «Знаешь, Чаба, об этом не следует болтать...» — Чаба держался так непринужденно, будто находился не в отделе контрразведки, а в университетском клубе. — Гейдрих говорил дядюшке Вальтеру и о том, что институт философии — это лишь тайный филиал гестапо.
— Гейдрих?..
— Да. Отец всегда ругал дядюшку Вальтера, называл его безответственным типом. Мне, правда, тоже доставалось. Отец строго-настрого приказал мне не только не болтать об этом, но и совсем позабыть, так как господин профессор выполняет очень важную секретную работу, которая заслуживает всяческой поддержки. И я на самом деле забыл обо всем. Думаю, что вы, господин профессор, лучше других имели возможность в этом убедиться. Вряд ли вы чувствовали, что я знаю, кто вы такой. — Чаба сделал затяжку и не спеша выпустил дым изо рта. — Да, я еще кое о чем вспомнил. Гейдрих как-то сказал дядюшке Вальтеру, что если бы господин профессор, то есть вы, жили в Англии, то, без сомнения, руководили бы всей секретной службой страны.
Эккер так и остолбенел от слов Чабы. Он охотно прекратил бы этот разговор, чтобы хоть немного подумать и привести в порядок мысли, но это могло показаться подозрительным. Эккер понимал, что все сказанное о Гейдрихе, вероятно, правда. Да и кто другой мог сообщить Хайду подобную информацию. А если это так, тогда не совсем ясна роль Гуттена в заговоре против фюрера. И вдруг Эккер вспомнил, что, по утверждению Канариса, в жилах Гейдриха текла еврейская кровь. Более того, у адмирала на этот счет даже имелись какие-то доказательства, которые он хранил в своем личном сейфе и после гибели Гейдриха мог переслать эти бумаги лично фюреру. Вот и выходит, что Гейдрих, видимо, тоже замешан в заговоре. Подумав об этом, Эккер почувствовал себя неважно, однако постарался взять себя в руки.