— Вы не видели с тех пор Верещагина? — чтобы как-то начать разговор, спросил Бекасов.
— Нет, — почему-то очень печально ответила Чернявская.
И тогда Бекасов, не умеющий притворяться, хитрить, сказал о том главном, ради чего пришел.
Они остановились под высоким заснеженным тополем, Федор Иванович взял ее руку в варежке в свою.
— Скорее всего, я самонадеянный глупец… Но хочу, чтобы вы знали: я люблю вас.
Она не удивилась, не рассердилась, а, щадя самолюбие этого славного человека, который, наверное, завтра, или послезавтра, или через неделю пойдет в новый бой, сказала мягко и необидно:
— Милый Федор Иванович! Я ценю ваше чувство, ваше отношение ко мне. Но сейчас, не сердитесь на меня, не время для таких разговоров… Благослови вас господь…
Она сняла варежку, положив теплую ладонь ему на шею, приподнялась на носках и поцеловала в мокрый от снега лоб.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Те шестнадцать суток передышки, что подарила в Плевне война Скобелеву и его солдатам, употреблены были Михаилом Дмитриевичем на тщательную подготовку к броску через Балканы — на нем настаивал Милютин.
Скобелев послал интендантов в Ловчу и Габрово закупить шерстяные чулки, сукно для портянок, фуфайки, рукавицы. Солдатам сшили теплые набрюшники, портянки пропитали бараньим салом, всем подбили новые подметки, положили стельки, сделали особые, вместительные, мягкие патронташи. Реквизировали в округе волов, лопаты, топоры, веревки и лямки; неприкосновенный запас пополнили чаем, сухарями, сушеной говядиной и спиртом. Каждый солдат должен был нести сухое полешко.
Еще во время блокады Скобелев заказал специальные вьючные седла, а теперь приказал солдатам оставить ранцы в Плевне, заменив их холщовыми мешками. Лошадей перековали на зимние подковы.
Себе он добыл у драгун, как всегда, белого коня, с самым серьезным видом пояснив при этом Дукмасову, что пока под ним конь именно такой масти — пуля его не тронет. Он вообще был суеверен: огорчался, если просыпал в застолье соль, зажигал непременно три свечи, боялся понедельника.
Вместе с Куропаткиным, теперь уже полковником, отправился Скобелев в рекогносцировку на Шипку, был там у корпусного командира Федора Федоровича Радецкого, и тот при них послал записочку начальнику позиции: «Плевна в наших руках. Объявите об этом войскам, но без криков „ура“».
Возвратившись с Шипки, Скобелев написал обращение к солдатам: «Нам предстоит трудный подвиг, достойный испытанной славы русских знамен… Переход через Балканы с артиллерией, без дорог… на виду неприятеля, через глубокие снеговые сугробы. Не забывайте, братцы, что нам вверена честь Отечества… Наше дело святое…
Болгарские дружинники! В сражениях в июле и в августе вы заслужили любовь и доверие ваших ратных товарищей — русских солдат. Пусть будет так же и в предстоящих боях. Вы сражаетесь за освобождение вашего отечества, за неприкосновенность вашего очага, за честь и жизнь ваших матерей, сестер, жен — словом, за все, что на земле есть ценного, святого. Вам бог велит быть героями».
Пленение корпуса Осман-паши развязало русским войскам руки, высвободило стотысячную армию, и она теперь, в большей своей части, устремилась через Балканы, в обход армии Вессель-паши, чтобы соединиться за Шипкой, окружить турок, атаковать в низине их лагерь.
Первый отряд-поток, возглавляемый Скобелевым и состоящий из 16-й пехотной дивизии, четырнадцати орудий, семи болгарских дружин и казачьего полка, двинулся из деревни Зелено Древо на юг по горной тропинке Имитлийского перевала, чтобы напасть на турок с запада. Левый отряд-потопу шедший из Трявны на Гузово, вел князь Святополк-Мирский.
Следовало спешить, пока турки не пришли в себя от поражения и не создали новые Плевны; пока не вмешались европейские державы; положить предел «шипкинскому сидению».
Фаврикодоров прислал чертеж двадцати семи мощных редутов, расположенных вокруг Адрианополя и еще пустовавших. Эти овальные, волнистые, четырехугольные редуты возвышались на расстоянии ружейного выстрела друг от друга, имели каменные траверсы и удлиненные амбразуры… Надо спешить, очень надо спешить!
Отряд Гурко, еще десять дней назад преодолев Балканы через Чурьякский перевал, с боем уже взял Софию. Теперь должен был двинуться новый вал на Весселя…
…Забелел впереди горный надменный кряж. Война втягивала в преддверие Балкан и орудия Бекасова, и Алексея на Быстреце, и, тоже верхом на коне, Верещагина с его этюдником, и Стояна с дружиной, вползала в длинное ущелье, ведущее ввысь.
Вздымались по сторонам громады утесов, теряясь в небе, обрывались кручи, тянули к себе пропасти, свирепый ветер гулял по снежному коридору, валил с ног, угрожал.
Когда еще в июле батальоны Гурко и отряды ополченцев Столетова за три дня одолели хребет Хаинкиойского перевала и очутились в цветущей Казанлыкской долине, многие рассчитывали на всеобщее восстание болгар, но ошиблись в своих, ожиданиях. Да и как могло произойти восстание, если осторожный Гурко побоялся раздать местному населению оружие, не решался поощрять партизанские отряды, видя во всем этом опасность. К тому же кровавый призрак прошлогодней апрельской резни все еще стоял перед глазами болгар, а оттоманских войск было за Балканами неизмеримо больше, чем русских.
…Гурко с боями вынужден был отступить, оставив в горах отряд человек в семьдесят во главе с полковником Струковым, пять дружин болгарских ополченцев, присоединившихся к 36-му Орловскому полку, ранее занявшему перевал. Тогда же, в июле, сюда перебросили большую часть Донского казачьего полка.
Меньше чем через месяц пришел целый корпус Сулейман-паши. Его надо было задержать, не пустить через перевал в Северную Болгарию, на помощь Осману.
Завязались шестидневные кровопролитные бои. Четыре тысячи русских солдат и болгарских войников отбивались от армии, в семь раз превосходящей их числом. Только 11 августа было отбито девятнадцать турецких атак. Именно в этих боях был ранен в колено Драгомиров и появился непобедимый «пик Столетова», где русские и болгары отражали бессчетные атаки, следующие с трех сторон, когда в ход шли камни, ножи и штыки, когда стреляли в упор, когда, сжав неразорвавшуюся турецкую гранату, бросались на врагов.
Верещагин в те дни был у русской батареи на горе Святого Николая, бешено обстреливаемой турками с Лысой горы, Вороньего гнезда, тоже отбивал атаки, успевал сделать наброски.
Турки бесстрашно, настойчиво лезли на скалы, срывались в пропасть и снова продолжали лезть.
…Сулейман-паша, выстроив свою армию, отобрал две тысячи добровольцев. Мулла обратился к ним со страстной проповедью:
— Счастье — умереть в бою и попасть в рай! Захватить перевал или не возвратиться!
Вся армия Сулеймана взяла на караул, провожая добровольцев на штурм. Но им тоже оказалось не под силу захватить перевал.
А вскоре на Шипке закрепились две русские дивизии в ожидании нового подкрепления из-под Плевны, мучительно долго защищая позиции. Были буранные ночи — такие, как десять дней назад, когда на Бабе-горе погибло, обморозилось почти девятьсот человек.
И все же шипкинцы стояли, вырубив окопы в камне. Болгарские жители окрестных деревень доставляли им пищу и воду, уносили раненых с поля боя в свои селения.
Русские продолжали «шипкинское сидение».
Луна, словно турецкий соглядатай, высвечивала горы.
В авангарде шли саперы-болгары Столетова, две его дружины, батальон пехотного Казанского полка, казачья сотня пробивали траншеи в заносах саженной высоты, рубили мешающие продвижению деревья, сбрасывали в пропасть камни осыпей.
Саперов возглавлял семидесятилетний воевода Церко Петков, участник Крымской и турецко-сербской войн, «балканский орел», как почтительно называли болгары этого высокого, с лицом, словно высеченным из бука, старика. К подошвам его привязаны железные крестовины, на случай гололеда. Сразу за Церко шагал, по пояс в снегу, с несколькими спешенными казаками есаул Афанасьев. Он то и дело останавливался, чутко вслушивался в малейший лесной шорох, высылал вперед разведку. Где-то, ближе чем на ружейный выстрел, притаились турки. Сзади сверкнул огонек — кто-то задымил «козьей ножкой».