— Ага, — Опанаскин поднялся и пошел к крыльцу. Гаранин засеменил следом.
Пока шел осмотр помещений магазина и конторы, а с кассира снимался допрос, шустро включившиеся в поиски мальчишки, облазив все вокруг, звонкими голосами и свистом сообщили о находке в дровяном сарае.
Опанаскин степенно прошел к сараю, увидел раскрытый и пустой денежный ящик. На крышке не было ни царапины, замок исправно щелкал от ключа, который достал из кармана кассир Гаранин.
— А сколь, гражданин Гаранин, всего ключей имеется? — пристально глядя на него, с расстановкой спросил Опанаскин.
— Так… это… ключа всего два. У заведывающего и у меня…
— Гражданин Мышкин, представьте второй ключ.
— Дома у меня он хранится, буквально один момент! — Мышкин тяжело побежал домой, следом пошел один из милиционеров.
Пустой ящик был доставлен обратно в контору. Вернулся и завмаг со вторым ключом, которым Опанаскин тоже открыл замок, а когда попытался его закрыть, то ключ в замке застрял.
— Яс-сненько-о… — протяжно выговорил Опанаскин.
— А вот еще, гражданин начальник, я тут вспомнил! — появился на пороге конторы сторож Подтягин. — Один из налетчиков, кады оне меня вязали, кому-то крикнул: «Давай скорее, Ефим!»…
— Как, как? Ефим, говоришь? Па-а-нятно! — тряхнул головой Опанаскин и объявил собравшимся у конторы, что по подозрению в совершении хищения значительных денежных средств арестовывает кассира Гаранина, завмага Мышкина и сторожа Подтягина.
Их заперли в кладовке.
Опанаскин отправил одного из милиционеров на станцию для телеграфного сообщения, с другим продолжил снятие допросов с арестованных.
На следующий день, в понедельник 31 октября, допросы продолжились. Но подозреваемые не сказали ничего нового. Опанаскин злился и грозил несусветными карами.
Тем временем в поселке разгорались страсти.
Лесорабочие и их домочадцы собирались кучками, перетирая случившееся. Повод для волнений был нешуточный — исчезло октябрьское жалованье, которое должны были на днях выдать. Когда бы грабители унесли какие-нибудь начальственные деньги, а то кровно заработанные! Уже вовсю гулял слух, что во всем виноват кассир Гаранин, которого причисляли к налетчикам. Самые боевые из рабочего люда уже дважды кричали под окнами гаранинского дома, где заперлась жена кассира с тремя детьми, что с этой бандитской семейкой давно пора разобраться. В закрытые ставнями окна пару раз бухнули булыжниками.
К вечеру страсти накалились до предела. Кое у кого из работяг в руках появились ружья, возбужденная толпа осадила магазин.
Полчаса спустя Опанаскин и его сопровождение трусливо бежали под улюлюканье к станции, пугнутые вдогонку пальбой из ружья одним отчаянным парнем.
Галдящие мужики ворвались в магазин, сбили с кладовки замок и выволокли арестантов на крыльцо, пиная их и матерясь.
— Сознавайтесь, сволочи! — заревела толпа, увидев жалкие, обреченно сжавшиеся фигуры. — Куды, гады, заработанное дели?!
Увесистые кулаки врезались в Мышкина и Гаранина, сбитый с ног сторож Подтягин кулем ухнул с крыльца. Упали на доски и кассир с завмагом, закрывая руками окровавленные лица. Ребра несчастных трещали под ударами сапог.
— Скажешь, паскуда?! Хэ-к!
Выплевывая кровь, Гаранин закричал:
— Скажу! Люди! Сознаюсь! Сознаюсь! Не бейте! Во всем сознаюсь!
Подтягина и Мышкина сразу бросили, а кассира, подхватив под руки, поставили к стене. Один из рабочих навел ему в лоб ружье.
— Ну, гад, молись! Давай, выкладывай все! Как на духу! Тварь ты такая!
Избитый кассир еле шевелил рассеченными губами. Плача, беспрестанно утирая сочащуюся кровь грязным рукавом, он прошептал:
— Шайкой грабили… Денежный ящик увезли на телеге…
— Громче, паскуда! Куда увезли, когда ящик обнаружился! Врешь!
— Не вру, не вру! — испуганно закричал Гаранин. — Хотели на телеге…
— Это они для близиру ящик в сарай уволокли! — заорал кто-то из толпы. — А сам ключом своим, собака, отпер! Видели жа — ящик-то цел! Тока пуст, язви его, с потрохами!..
— Кто сообщники, поганец, говори?!
— Всех не знаю…
— Щас вспомнишь! — К Гаранину подбежал здоровенный детина, ударил пудовым кулаком в лицо, сбив с ног. Нагнулся и схватил кассира за ноги. — Щас я этому задохлику мозги об угол вышибу!
— Погода, дурень! Тады он вообче ничо не скажет!
Гаранина привели в чувство, снова прислонили к стене. Толпа молча разглядывала тихо шепчущего кассира.
У крыльца сидели на земле Мышкин и Подтягин, хлюпали кровавой юшкой под дулом ржавого ружья.
— И чо, долго мы будем ждать?! Говори, а то добавим! — снова угрожающе закричали рабочие.
Гаранин медленно поднял голову, тоскливым взглядом обвел толпу. В сгустившихся сумерках кровоподтеки на его бледном лице казались черными.
— Выкладывай, паразит! А не то мы щас сюды бабу твою с выкормышами приволокем да попытаем огоньком!
— Не надо… — проговорил Ефим Гаранин.
Немного помолчал, собираясь с духом.
— Никто не виноват, один я… Со сродственниками это мы… Из Читы…
— А-а-а!!! — торжествующе заревела толпа. — Признался!.. Гад какой!.. От сука!.. Признался!.. Эй, зовите сюда милицанеров! Кликай энтих пугливых! За них, дармоедов, работу сделали! Зови! Теперь пущай они дотрясут, с кем этот бляденыш кровные наши денежки уворовал!..
— Чо их кликать, время жечь. Давай, тащи гада на станцию!
Гаранина связали веревкой и отвели на станцию. Там передали обрывающему телеграфный провод Опанаскину.
Наутро Ефима Гаранина под конвоем увезли в Читу, где в 3-ем отделении железнодорожной милиции с него сняли подробные показания, опираясь на признание в преступлении.
Гаранин назвал двух своих родственников — Николая Моржакова и Александра Ершова. Первый постоянно проживал в Чите, второй же, к его несчастью, был дровянинским.
Решившись под страхом собственной смерти и расправы с семьей на самооговор, кассир Гаранин показал, что в начале лета Моржаков приезжал к Ершову в Дровяную, там они вместе все и замыслили.
Названные родственники были арестованы, дело передали в уголовный розыск. Там Гаранин попытался объяснить, что его показания вымышлены. Но это, как он надеялся, не помогло.
Моржакова выпустят из тюрьмы через два месяца, а самооговорщик Ефим Гаранин и названный им Александр Ершов просидят за решеткой до августа следующего года. Случайно, в потрепанном номере газеты «Дальне-Восточный путь» от 16 июля, они прочитают статью «Ленковщина», где в числе вскрытых на следствии и суде преступлений шайки Ленкова названо будет и ограбление потребительской кассы в Дровяной в ночь на 30 октября 1921 года. Забытые на девять месяцев в тюремной камере Гаранин и Ершов обратятся 27 июля 1922 года с прошениями в Высший кассационный суд, в очередной раз заявляя о своей непричастности к ограблению. Только в начале августа они выйдут на свободу. Дорого, девятью месяцами за решеткой, горем и позором для всей близких, заплатили невиновные люди за ленковскую «экспроприацию».
Глава четырнадцатая
Ловко обчистив кассу в Дровяной, ленковцы беспрепятственно вернулись в Читу.
Ощенкова Костя не обидел, выдал ему сотню червонцев — равную со всеми участниками грабежа долю. А две тысячи унес к Бизину, как и другое, ранее добытое золотишко осеннего «рейда». Придерживался сентябрьского уговора на спешиловской заежке.
Гутарев узнал о новой Костиной удаче на попойке у Ивана Коновалова, пятидесятилетнего крепкого мужика, самого старшего из гутаревцев по возрасту и единственного, кто имел собственный дом на Чите-I, в конце Бульварной улицы, у Читинки. Здесь часто собиралась для пьянок и обсуждения своих делишек уголовная братва.
Тут, по возвращении, и Костя с дружками-милиционерами отпраздновали успех. Сделано это было Ленковым специально, чтобы позлить Гутарева.
Столь желанное большое дело Кириллу Гутареву никак не подворачивалось. Снятая на Соборной площади с верещащей бабы горжетка с муфтой, отобранные у сошедшего с поезда китайца подушки и одеяло… Полученные за умыкнутое на мехзаводе электрооборудование полторы сотни рублей уже разлетелись. Тому же Мишке Голдобину пришлось дать три червонца, чтоб снял себе квартиру. Тут уж делать было нечего — чуть не влетел Мишка!