Чебышева подобрали и доставили в город, в больницу. Тех двоих спасти не удалось.
Так мне рассказали эту историю.
На следующий день посетил своего учителя. Ему отбили почки и лёгкие, он кашлял кровью. Я не узнал его, так он изменился. Лицо усохло и приобрело синюшный оттенок. Глаза ввалились и беспокойно шарили по палате. Увидев мою физиономию, обрадовался и слабо кивнул на стоящий у кровати стул.
— Садись. Как там без меня?
— Лежи, лежи, выздоравливай, – пытался успокоить его.
— Ты знаешь? – глядя в потолок, тихо и глотая слова, заговорил он. – Стал бояться секундной стрелки, так она быстро их отсчитывает… Тебе этого не понять… молодой ещё. Когда часы ремонтировал, радовался, что движется, а теперь – боюсь. Раньше дни торопил – скорее бы выходной или получка, теперь стал каждым часом дорожить… А самое страшное – это ночь… Всё думаешь – вдруг она последняя, боишься уснуть. Когда «Это» рядом – ко всему относишься иначе…
Думал иногда, неужели наступит такое время, когда всё прошло… жизнь позади… остались считанные дни… а может, даже часы… и в дрожь бросало, гнал эти мысли. «Это ещё не скоро», – успокаивал себя. И вот «Это» пришло…
Знаешь, иногда снится, что маленький, что всё впереди, и такой восторг охватывает… Просыпаюсь, и шевелиться‑то нету сил. Неужели конец?..
Стоило ли вообще родиться?.. И ведь как быстро всё проходит. Кажется, совсем недавно сам пацаном был, на Волгу бегал… а теперь внук бегает. Тоже Серёжкой зовут, как и тебя, – он ласково улыбнулся, потом замолчал ненадолго. – Жаль, маленький, не понимает ещё ничего… Быстро забудет. Вот что! – встрепенулся вдруг.
— Лежи, лежи, Алексей Григорьевич, – погладил его руку, – нельзя тебе волноваться.
Тоскливо посмотрев на меня, вздохнул.
— Теперь всё можно… Купчиху там обязательно найду… Без неё трудно и непривычно будет, – грустно пошутил он. – Как жена придёт, – потекли его мысли в ином направлении, – скажу, чтобы щенка внуку купила. Овчарку. От меня подарок… Пусть вспоминает деда.
— Ну хватит, хватит, Главный, что за настроение у тебя?.. Держи себя в руках.
— В руках… – посмотрел на меня. – Я чувствую!..
— Что чувствуешь?
— Её чувствую… В груди холодно… Уже рядом…
Эх, да что там, – он слабо улыбнулся, или мне показалось.
Сергей, ты не поверишь, о чём сейчас подумал… Такие глупости в голову лезут…
— Конечно, глупости, – подхватил я, – несёшь чёрт знает что…
— Не об этом говорю, – слабо шевельнул пальцами белой, бескровной руки.
— Тебе не холодно, Алексей Григорьевич? – поправил складки синего байкового одеяла.
— Слушай сюда! Что ты как профессиональная сиделка, – он немного взбодрился, голос стал не расплывчатым, а обрёл былое звучание, – мне костюм жалко…
— Какой костюм?! – даже рот раскрыл от удивления и огляделся по сторонам.
В ногах, на спинке кровати, прикреплённая жёлтой медной проволокой, висела табличка с историей болезни, в головах, над подушкой, перекинулось полотенце.
— Да не здесь костюм, а дома. Недавно только купил…
В реанимации находилось ещё двое больных. Один из них, молодой парень, лежал под системой. Какие‑то стеклянные трубки и тонкие оранжевые резиновые жгутики спускались с металлического каркаса к его руке и скрывались под одеялом, но и он, прищурив глаза, внимательно прислушивался к разговору, не говоря уже о другом болящем.
Проводив глазами по койкам, Чебышев снизил голос до шёпота:
— Чёрный бостон в мелкую полосочку. Э–эх, – тяжело вздохнул, – одевал‑то всего два раза. Теперь вместе со мной гнить будет…
— Тьфу, Алексей Григорьевич, чего ты заладил. Выздоравливай. Летом в Ахтубинск махнем… порыбачим… я в нашем цеху специально бээфчиком разживусь, – хотел развеселить учителя.
Он сделал вид, что засмеялся, но тут же закашлял, изо рта пошла кровь.
Вбежала медсестра и укоризненно поглядела на меня.
— Видите, устал больной, – взяв безжизненную руку, посчитала пульс. – Идите, идите, – указала глазами на дверь.
Уходя, оглянулся на бледное лицо с заострившимся носом.
Живым моего учителя я больше не видел.
Как с ветераном труда и орденоносцем прощались с ним в заводском клубе. На проходной повесили большую фотографию в траурной рамке. Был он здесь намного моложе, чуть–чуть под градусом и глядел не в объектив, а в сторону, еле сдерживая смех, аж губы сжал. Наверное, ходил фотографироваться с Пашкой, и тот чем‑то развеселил его.
Глядя на снимок, не верилось, что Главного больше нет и никогда не будет. Опять я столкнулся со словом «никогда». Постепенно начинал понимать значение и смысл этого жуткого слова. Ещё не раз придётся столкнуться с ним, пока оно не зазвучит по мне…
На похороны денег не пожалел.
Когда все разъехались с кладбища, мы, самые близкие его друзья, остались помянуть Лёшку Чебышева.
Пили. Смолили сигареты. Пашка, не стыдясь никого, плакал.
— Эх, Главный, Главный, жалко‑то как.
Его не успокаивали, пусть выплачется, легче станет.
— Сейчас, вон чё, вон чё, завидует, наверное, – поставил стакан на скамейку Степан Степанович. – Смотрит оттуда, облизывается, – поднял палец вверх.
— Ты смотри, вон чё, вон чё, – передразнил его Семён Васильевич, – не вспомни, что лейтенант запаса.
— Да–а, купчиха осиротела теперь, – после выпитого немного развеселился Большой.
— Фиг там! – вытер нос Пашка. – Теперь она до него доберётся… сплошная трезвость у Главного наступит.
— Слушай сюда, мужики. Когда в больнице был, он хотел, чтоб жена щенка внуку купила, овчарку.
— Чего ж молчал? – всполошился Пашка. – Хрен она чего купит, – осуждающе посмотрел на меня. – Сегодня бы и отнесли. Я знаю, где сын живёт. Он у него офицер, в военкомате работает. А зачем щенок‑то? – удивился вдруг Заев.
— Чтоб деда мальчишка вспоминал…
— Бээфчику бы сейчас! – накатило на Пашку ностальгическое настроение. – Да чтоб конец месяца и план горел… Классные времена были…
— Да–а! – поддержали его работяги. – Не то что теперь… Уже три месяца без зарплаты сидим… А Черномырдин на всех плакатах защиту предлагает, делая знак крыши руками. Ну, не рабочих же защищать хочет, а мафию.
Забывшись, по традиции произнёс:
— Если хотите, идите ко мне работать…
«Наверное, подумали – один доработался», – покраснел я.
— Да Витёк сказал, что промышленность на подъёме, на одну сотую процента чего‑то там у него увеличилось, – хохотнул Гондурас. – Правда, он в прошлом году то же самое говорил… А если серьёзно, то какое увеличение производства может быть, если, по словам директора, военно–воздушные силы закупили в этом году лишь два вертолета… о самолетах и речи нет… А бывший маршал Шапошников служит не России, а американскому концерну «Боинг» и самолёты заказывает у них, отчисляя доллары на поддержку бедной американской промышленности…
— И денежки получает, как сотня маршалов, – перебил его Большой. – За такие бабки хоть чёрту станет служить, не то что Америке.
— Спасибо Кацу! – продолжил Гондурас. – Таскает в цех аппаратуру ремонтировать, телевизоры, магнитофоны всякие, без него бы нам – хана.
Идти ко мне никто из них желания не высказал.
«Может, чувствуют, что Кац правильный, а я – нет!»
— Вот платили бы так зарплату Черномырдину с его министрами, – оседлал любимую тему Большой, – и пусть друг у друга занимают… А то Черномырдин побулькал нефтью, пропитавшей немногочисленные извилины, пустил газы и решил, что оружие России не нужно. «Зачем нам гаубицы?.. Вы с кем воевать собрались?» – во всеуслышание заявил директорам военных заводов. Потому и не с кем, что пока есть современное вооружение.
— Прикрываясь антикоммунизмом, просто разоряют страну, – поддержал его Семён Васильевич. – По телеку посмотреть нечего, кроме рекламы прокладок и американских учебных фильмов по правильному выбиванию зубов…
— Ага! – ожил Степан Степанович. – Вчера по местной программе какой‑то артист спел куплеты, что в здании городского морга открыта аптека, где клиенты могут приобрести дешёвые лекарства и укрепляющие средства… Для страдающих в половой сфере предлагается йохимбе–экстракт…