Я вам хотел сказать, Молотов такой человек, я его изучил: если он о ком-то сказал хорошее, тут же должен сказать и отрицательное. О ком бы он ни говорил. Сказал: «Каганович – самый крепкий, самый преданный». И тут же добавил: «Но в теории плавал». Это его характерная черта, Молотова.
– Верно, – улыбается Каганович.
– При гостях однажды сказал, для меня это большая честь: «Я считаю Феликса одним из самых близких друзей». Но тут же меня и покритиковал. Это его черта.
– Верно, верно.
– Даже в этой книжке… О ком бы он ни говорил, скажет положительное и тут же отрицательное. Как диалектик, хочет со всех сторон рассмотреть.
– Сталин в последние годы, – говорит Каганович, – допустил в оценке людей ошибки. Он приблизил к себе Хрущева, Маленкова и Берию, а Молотова, Кагановича и Ворошилова отодвинул. Он, видимо, считал, что мы можем, так сказать, после него сами… Он уж готовился к отходу, я так думаю.
– Но на кого же он мог опереться – на Хрущева, на Берию?
– Что Сталин нас отодвинул и недооценил но именно мы, как это может даже показаться странным, и я, и Молотов оказались самыми крепкими. Это он, конечно, допустил ошибку. Жалко.
– Благодаря этому возник Хрущев с либеральной и невежественной хрущевщиной. Если б кто-то из вас стал во главе после Сталина, была бы другая линия в партии.
– Да, да. Сталин недооценил нашу идейность.
– Вы упустили момент. Я и Молотову это говорил. Во времена «антипартийной группы» вы могли взять власть.
– Мы не организованы были, – говорит Каганович. – Мы не были фракцией. Если б мы были фракцией, если б мы организовались, мы бы могли взять власть.
– У вас, был такой авторитет, большинство за вами было.
– Большинство Президиума. Но мы не были организованы.
– Никита сумел обмануть вас всех.
– Не просто обмануть, он жулик высшего пошиба. А мы парламентаризмом занялись. Парламентаризмом, вот. Ошибка наша в том, что мы парламентаризмом занялись.
– У вас все было в руках, вы могли бы Никиту снять, и пусть он сидел бы где-нибудь в колхозе. Завхозом…
– Безусловно. Не были организованы. Мы не были организованы. Мы не были фракцией – вот ошибка. И не собирались тайно, понимаете.
– А почему было написано «и примкнувший к ним Шепилов»? Он вас уже потом поддержал?
– Он потом неожиданно для нас выступил на Политбюро, единственный секретарь ЦК, который разоблачал Хрущева… Собственно говоря, Хрущев все время в секретариате вел речи против Президиума ЦК. Единственный человек оказался, Шепилов, честный человек оказался.
Каганович сидит прямо, задумавшись, глядя перед собой.
– Дальше мы вот о чем уговоримся с вами. Я, видите ли, все мечтаю, но не могу осуществить. И должен ли я начинать или не должен?
– Я думаю, надо.
– Нет, если я начну по Программе, можно, исходя из Программы, развернуть весь вопрос, принципиальный вопрос партии, я думаю. И можно доступным языком таким, более-менее. И там же о перестройке – раскритиковать перестройку! Понимаете? Я за Двадцать седьмой съезд партии.
– Но не за Двадцать восьмой…
– Но не за Двадцать восьмой, – подтверждает Каганович. – В Крым уезжаете? Надолго? – спрашивает он.
– Пятого августа буду в Москве.
Мая Лазаревна показывает фотографии с внучками. Похожи на жену Кагановича.
– Безусловно, – говорит он.
– Мне в издательстве «Терра» говорили, что у них работает внук Кагановича.
– Нет, дальний родственник, – говорит Каганович.
– Внук у папы – один-единственный. Он экономист, работает в Академии Наук, здесь в Москве, мой сын, – говорит Мая Лазаревна.
– Не прижимают?
– Ну так себе… Не выпускают за рубеж. Владеет английским, мог бы съездить кой-куда, ни разу за границей не был.
– Правнук уже на третьем курсе Архитектурного института, – говорит Каганович.
– Мой внук, – добавляет Мая Лазаревна.
– Так у вас уже праправнуки будут!
Да. Я надеюсь дожить до праправнуков.
– Даже правнуки снимают все грехи, говорят, – улыбается Мая Лазаревна. – Хотя, грехов у меня, кажется, нет.
– Как правильно пишется – Мая или Майя? – спрашиваю.
– Три буквы у меня – по паспорту и по метрике. Все ошибаются. Как-то отличается от Плисецкой, от всех… Папа, я, наверно, названа в честь месяца мая, раз я родилась в мае?
– Как? Да, – отвечает отец.
– Раньше были Октябрины, – говорю я.
– Юля родилась в июле, – говорит Мая Лазаревна.
– Мне бы одного молодого человека, который мог бы подыскать все эти таблицы, выбрать необходимые цифры, – говорит Каганович.
– Даже почитать что-нибудь, – добавляет Мая Лазаревна, – я не успеваю все почитать.
– Почитать книжку какую-нибудь. Вот это мне нужно было найти у Сталина. Я 'должен до конца дочитать, и то не могу. Нужен человек, который мог придти раза два в неделю и почитать.
– Я читаю с удовольствием. Интересно, – говорит дочь.
– Мая мне два раза в неделю читает.
Чувствуется, что Каганович очень любит дочь…
– Ну, счастливо, – Каганович поднимает на прощанье Руку.
P.S. Я в Коктебеле. Сегодня 27 июля 1991 года, я закончил перепечатку на машинке этого дневника – две толстые тетради.
Когда уже оставалось совсем немного страниц, я начал почему-то спешить, чтоб побыстрее поставить последнюю точку, словно некое предчувствие гнало меня. Ночью перед этим приснилось, будто у меня отнимают диктофон с пленкой записей бесед с Кагановичем.
Закончив печатать последнюю фразу «Каганович поднимает руку на прощанье…», спешу, опаздывая на ужин, и в столовой поэтесса Людмила Щипахина говорит мне: «Ты слышал? Каганович умер». Она узнала по «Маяку». Я все- таки решил подождать программу «Время». Трижды на моей памяти ходили слухи о смерти Молотова, но я тут же звонил в Жуковку: «Можно Вячеслава Михайловича?» и слышал в трубке: «Он самый».
Да, здесь, кажется, правда. Сообщило «Время», ссылаясь на газету «Совершенно секретно». На 98-м году жизни…
А я думаю о том, что ощущение предчувствия не покидало меня. Накапливались вопросы к Кагановичу, а я их почему-то не стал записывать как обычно, чтоб спросить в следующую встречу.
Когда я весной подарил ему книгу о Молотове, он взбодрился, словно вселилась в него надежда, что, возможно, и Каганович оставит печатный след, и будет книга…
Когда человек умирает, он излучает мощную, направленную энергию – это известно. Может быть, часть этой энергии дошла и до меня, по крайней мере, неясное ощущение ее не покидало до тоге, как я узнал о случившемся. Да еще предсказатели вроде бы говорили, что с его смертью закончится эпоха .
P. S. Он умер внезапно, сидя за вращающимся столиком. Второй инфаркт. Ничто не предвещало. Успел поговорить по телефону с дочерью.
Эпоху, в которой прошло мое детство, я и поныне воспринимаю всерьез. Но иногда с улыбкой повторяю такие стихи, кажется, Николая Глазкова:
Люблю грозу в конце июня,
Когда идет физкультпарад,
И стойко мокнет на трибуне
Правительственный аппарат…
И все же – почва и судьба.
Заснеженное кладбище Ново-Девичьего монастыря. Широкий обелиск из темно-красного финского камня. Здесь похоронена жена Кагановича. А его самого сожгли в крематории и сюда закопали урну.
На камне появилась новая надпись: «Каганович Лазарь Моисеевич», даты рождения и смерти. Мне сказали, он хотел, чтоб были выбиты еще два слова: «Большевик-ленинец».
Каганович не оставил ни завещания, ни сберегательной книжки. Золотая звезда Героя Социалистического Труда за номером пятьдесят шесть, шесть орденов и шесть медалей.
Все иные оценки остаются иному веку.