— Почему же так?
— Цену важнейшую в двух местах дают. Просили во что бы то ни на есть, а достать бы Бавмейстера — барышку одному тут в учение надо, а Сирина купчихе Чернохвостовой — смерть любит, чтобы ей житии разные читали, а сама сидит да слезами разливается. Оченно уж это ее пронимает — потому чувствительно, опять же и страх.
А вот не знаете ли, сударь, где бы мне историю Милота[380] добыть? В старых библиотеках ей надо б быть, потому оно издание старое. Мне бы ее вот тут к старичку одному почтенному снести — почтенный старик, в почтамте служит и очень старые книги любит. Какая история это раз вышла! — продолжает букинист, развлекая вас разговорами, а сам в это время полегоньку перевязывает кучку ваших книг. — Просто чудеса, что за история — как то ись наш брат книгу любит! Заказывает мне старичок почтамтский книгу добыть, старинную, прозывается: «Познай себя в естестве испытании, через последователя Трисмегиста Великого изложенное»[381]. Книга осемнадцатого века, мудрец писал. Что тут мне делать? Как быть-то? А деньги обещал хорошие — уж он на том и стоит, что все жалованье свое на старинные книжки ухлопывает. Долго искал я книгу ту, одначе только все ничем-ничего. Пошел в публичную, чтобы мне там то ись хоша бы глазком одним взглянуть кака така она эта самая книга по виду есть? Выпросил — показали. Гляжу — книга степенная, видно сразу эдак, что мудрая книга: на заглавном листе изображение начерчено — древо стоит, птица летящая, треугольник с циркулом и око. Ну теперь, мол, думаю себе, ты от меня не уйдешь! И точно-с: высмотрел я наконец такую у Шадрина под толкучим. — «Продай», — говорю. — «Не продается». Бестия — смекнул, видно, что большая нужда есть. «Не хочу, — говорит, — с своей рожей калитки есть, потому для тебя не продажная, а меньше как за триста рублев на серебро и думать не моги». Так и ушел ни с чем, и долго опосля того ходил — тьфу ты, думаю, окаянный. Хоть убей — не сдается купчина. Стало мне это так нудно, что просто ночи не сплю, а все о книге думаю, и коли ежели заснуть случится — все ее же и во сне-то видишь перед собою. Вот и надумал. Подговорил это мальчонку одного — шустрый такой мальчонка-то, как есть заноза, одно слово! Деньгами ведь подговорил. Пошли мы вместе на толкун — только так, словно бы и не знаем друг дружку; он сам по себе, а я сам по себе. Вошел это я в лавку к Шадрину, книги там разные, перебираю себе, а мальчонка снаружи у прилавка трется, словно картинки разглядывает. Вдруг он, как только это я ему крякнул, цап-царап с прилавка книжку какую-то, да и бежать. Хозяин возопил, да за ним, отымать, значит, вора ловить. А я тем часом Трисмегиста-то в мешочек, да задним ходом из лавки в другой ряд так и подрал незаметно. А мальчонка бежал-бежал (робята-то апраксинские знай хохочут да постаивают кажинный при своем), а Шадрин за ним, вдруг мальчонка как обернется, да книгой-то прямо ему в рыло так и влепил. Как того, значит, ошарашило это самое, он тем часом, не дамши ему опомниться, и удрал. Опосля-то Шадрин догадался, приходит ко мне ругаться — одначе что же с меня взять? С поличным не пойман, стало быть и не вор. Ищи, мол, ее у меня, где хошь; найдешь черта с два (а она у меня в подполице схоронена)! Только прослышал я, робят собирает — ломку задавать мне. Ну, думаю, ничего. И точно-с — ведь не убили же, как сами изволите видеть, хоша и принял на себя оченно много синячищев. Да зато за какую же ведь и книгу претерпел! Это одно сообразить себе надо! Это у меня самая душевная, самая разлюбимая книга стала. От посторонних хороню, да и себя-то гляденьем на нее не очень балую, а так, разве в рассветный час встанешь это тихохонько, откроешь половицу и вынешь ее оттелева: в тряпице она у меня там завернута. Ну и гляжу на изображение, оченно уж строго это самое око-то смотрит там, ровно бы от божественного. Полюбопытствуешь это на нее, положишь, как детище свое родное, да и опять под половицу. И так ведь я теперь ее люблю, что — верите ли богу — жисти скорее решусь, чем с этою книгой расстаться, разве что после смерти старичку почтамтскому (буде переживет) по завещанию духовному предоставлю. Так-то-с. И ведь много таких-то промеж нашего брата есть, что любят книгу не ради барыша да продажи, а так, ради самое книги, значит; сами деньги платят, сами для себя покупают. И ведь разное любят. Одни все больше насчет божественного, другой рукописи раскольничьи, третьи просто старопечатные, четвертый все ученые, что фигуры геометрические расчерчены да цифирь разная. Много любителев есть. Случается, что крадут друг у дружки, и много боев из-за этого самого бывает. Так-то-с! Так что же, ваше-скородие, уступите книжечки! Я уж, извините, и бечевочкой связал их! Сделайте божескую милость!
Умасленный и ублаженный сладкими речами букиниста, не знаешь, как с ним быть; наконец, вспомнишь, что нужны тебе такие да такие-то книги и предлагаешь ему сменяться. Букинист радостно встрепенулся и, поспешно вкладывая кипу в свой мешок, божится и клянется, заверяя честью, что не дальше как к вечеру он доставит требуемые книги. Но проходит вечер, а букиниста нет. Проходит следующий день, а букиниста нет, неделя, месяц проходит, — а он все не является, даже по сей день, словно взял да в воду канул.
Апраксинская издательская деятельность[382]
Апраксин двор имеет не только свои книжные лавки, но даже свою литературу (конечно, апраксинскую, или серобумажную), своих издателей и, наконец, своих примерных и непримерных писателей — рабочих, между последними нередко попадаются даже люди с истинным дарованием. Процесс изготовления книжек, или творчества апраксинского литературного мира, до того своеобразен и любопытен, что мы решимся познакомить с ним читателей «Петербургского листка»[383].
Прежде всего мы заметим, что каждый апраксинский издатель имеет свою специальность, один, например, издает книжки научные, другой — азбуки, третий — песенник и сказки — вообще так называются апраксинцами народные книжки.
Выходит в свет какая-нибудь замечательная книга, идет хорошо и раскупается быстро; успех ее соблазняет какого-нибудь апраксинца, и он выпускает в свет не контрафакцию (он знает, что за это можно поплатиться), а что-то вроде того. Так, например, вслед за изданием «Песни Беранже» в переводе Вас. Курочкина появились «Песни Беранже в переводе Вас. Курочкина и др.», в том же самом формате и вообще сходное донельзя, по внешности издания, с первыми.
Задумав сделать издание, книгопродавец при первой же встрече с каким-либо из своих сотрудников приглашает последнего пить чай в один из апраксинских трактиров и здесь после приличного угощения начинает вести речь издалека; прямо он никогда не приступит к делу, потому именно, что думает этим маневром обойти своего сотрудника.
— Вот, — замечает как бы мимоходом патрон, — хорошо идет книга-то!
— Да, конечно! — подтверждает сотрудник, смекающий тотчас же, к чему клонится этот разговор.
— Хорошо бы что-нибудь в этом роде составить.
— Что же? Можно!
— Ну, работай! (Издатель и сотрудники между собою постоянно на «ты».) Главное дело-то в заглавии, а текст можно выбрать что-нибудь, это все равно; одним словом, понимаешь, чтобы было дешево и сердито.
— Хорошо.
— Ну а о цене столкуемся после, когда рукопись готова будет. Ты этак листов на семь сделай.
Нередко вслед за тем оба собеседника, в особенности если сотрудник — человек наторелый в апраксинской литературе, т. е. чуждый убеждения, что литература не есть искусство сшивать и кроить книжки и брошюры из чужих трудов, — отправляются в лавку Петерина. Забрав здесь нужные материны, апраксинский литератор расстается с издателем и принимается за работу. Он кроит, шьет и, если это специалист в подобного рода делах, то в два, много в три дня книга готова, и спустя несколько дней процензирована[384]. Дело другое, если сотрудник — человек передовой и даровитый, работающий для апраксинца только по необходимости, по нужде, а таких очень много; тогда он принимается за работу серьезно, трудится два, три месяца, прежде чем окончит труд; но вот, наконец, рукопись, как и в первом случае, окончена и одобрена цензурою; молодой человек, считая по самой ничтожной полистной оплате, надеется получить семьдесят или восемьдесят рублей серебром.
380
…история Милота… — многотомное сочинение французского историка К. Ф. Милло (1726–1785). вышедшее в России в 1785 г. под названием «Древняя и новая история от начала мира до настоящего времени. Сочинение г. аббата Милота».
381
…«Познай себя в естества испытании…» мистическое сочинение, приписывавшееся перу вымышленного лица — Гермеса Трисмегиста, якобы жившего в первом веке новой эры.
382
Печатается по неподписанной публикации в газете «Петербургский листок» (1865. № 46. 28 марта).
383
«Петербургский листок» (1864–1917) — популярная петербургская низовая газета.
384
То есть прошла цензуру.