— Хотя и не стоят эти книги такой цены, но я тебя выручу.
А у других торговцев продавался этот товар два и три года.
Но богачи книжники держались цены крепко, и [книги] продавались у них по хорошей цене, но много непроданных, вероятно, сгорели во время пожара рынка.
После пожара Апраксина рынка И. Семенов стал торговать у Полицейского моста у дома графа Строганова на столике, сколоченном из досок. Как пожарного [т. е. погорельца. — А.Р.] пожалел его управляющий и позволил ему раскладывать и продавать книги.
Он сам стоял мало, да и книг было у него корзины 3–4, а торговала его жена, тетка Василиса, с сыном, еще тогда мальчишкой, Васильем. Сам же Семенов ходил вразнос по знакомым покупателям.
Впоследствии, когда на мостах были выстроены по приказанию градоначальника Ф. Ф. Трепова лари, тогда он снял ларь на Красном мосту. Впоследствии, когда устарел, — по Большой Морской и Вознесенского, у сквера, у Исаакия Далматинского. Тут он поправился и расторговался, имел много редкого хорошего товара и скопил деньги.
И когда сын его вырос, он его женил и отделил, снял ему лавочку в Ново-Александровском рынке. Но там он немного проторговал, а снял [помещение] на Литейном проспекте в доме графа Шереметева.
Сам И. С. Семенов умер в 1884 г. <…>
В. И. Семенов после смерти отца весь товар перевез на Литейную. И ранее того он выпивал порядочно, а по получении наследства отца запил мертвую. Лицо опухло, и с ним стали делаться удары и припадки. И он от пьянства в 1894 г. скончался. После него остались жена и сын, которому в то время было лет десять. В настоящее время я не знаю, где они находятся и чем занимаются.
Под старость Иван Семенов переменил свой характер и сделался степенным и перестал зубоскалить и смеяться над себе подобными людьми. Ну, сделался таким, как пишет о нем Свешников.
Номер девятый. Рядом с Семеновым торговали книгами братья Штукины, Василий и Алексей Дмитриевичи. Старик отец, хотя и приходил иногда, но редко, потому что был очень стар и притом болен.
Отец их издал сочинения Державина в четверку, напечатанные в два столбца, с портретом Державина, гравированным за границей[337]. (Эта книга хотя попадается и сейчас, но уже редко).
Торговали они преимущественно русскими книгами историческими и переводными романами, повестями и другими беллетристическими произведениями и отдавали книги разным лицам на прочет. В то время читались публикой романы Загоскина «Юрий Милославский» (издан был в трех частях с виньетками), за который платили по 4 руб. за экземпляр, «Аскольдова могила» — тоже, «Брянский лес» — 3 руб., а также романы Зотова «Таинственный монах», «Леонид», «Фра-Диаволо», Лажечникова «Ледяной дом», Булгарина «Дмитрий Самозванец», «Мазепа», «Иван и Петр Выжигины». И все эти книги продавались по дорогой цене, а также переводные романы Дюма «Граф Монте-Кристо» в 16-ти частях, перевод Строева, который стоил 8 руб., «Три мушкетера» и «Двадцать лет спустя», тоже 3 руб. Читались романы Евгения Сю «Вечный жид», «Мартин Найденыш»[338], а некоторые любили и зачитывались Поль-де-Коком, и все они продавались по дорогой цене. Поэтому-то эти романы Штукины неохотно продавали, а находили выгоднее отдавать на прочет и выручали за чтение очень порядочные деньги. Впрочем, держали они и учебники.
Но пожар рынка, как и [у] прочих торговцев, положил конец их счастию и спокою. После пожара старший брат Василий Дмитриевич торговал в пролете Гостиного двора на углу Садовой и Невского проспекта. Но те романы, о которых я говорил выше, сгорели, а торговал он более развальным товаром, и то взятым в долг у других книжников. С горя стал попивать и вскоре отдал богу свою грешную душу.
Младший же, Алексей Дмитриевич, сделался писателем, и какая-то пиеска раза два игралась на Александринском театре, но публика ее ошикала и она снята была с репертуара[339], а он сделался сотрудником «Петербургского листка», где и состоял до самой смерти. Скончался он лет десять тому назад в бедном положении газетного труженика <…>
Номер десятый был книжный большой ларь Ивана Герасимовича Воронина, он же и Комаров. В нем торговал на отчет его родной брат Лаврентий Герасимович, а мальчиком был мой родной брат, Иван Федорович, только что недавно привезенный из деревни. У них были книги о всех отраслях наук. Много было медицины, учебников, журналов, романов и книг на иностранных языках.
Место было бойкое — проходы со всех сторон. Так что покупок у них было порядочно и в покупках и заключалось все дело и все барыши. Много покупали они медицинских книг, которые издавал тогда Хан[340], которые ценились очень хорошо.
Лаврентий Герасимович кутнуть тоже очень любил и даже по просьбе брата Ивана Герасимовича господами своими был посажен в пожарное депо (тогда оно существовало) на три месяца, а там заставляли пеньку щипать, т. е. смоленые пеньковые канаты. Когда через три месяца его выпустили, он мне показал свои руки. Это были не руки человека, а самые жесткие кожаные рукавицы и притом же все в волдырях. Или не мимо сказана пословица, что «горбатого одна могила исправит».
Тогда Иван Герасимович на время послал его в деревню, а так как Лаврентий был вдов, то вторично женили его в деревне. Говорят, он венчался пьяный и наутро не помнил, что был обвенчан.
После его отъезда за приказчика стал мой брат, и дела у них пошли лучше. Хозяин к нему в помощь поставил мальчика двенадцати лет, сына своего Николая Иванова, прозванного Шамилем <…>
Брат Иван Федорович прожил у Ивана Герасимовича до 1855 г. Я поехал в деревню, тогда я его взял в свой ларь, в котором я торговал, а его поставил вместо себя.
Когда же приехал обратно в Петербург, тогда отправил брата на родину. Это было уже в 1857 г.
В этом году в деревне он и женился, а по приезде из деревни снял другой ларь в Фуражечном ряду (около того места, где в настоящее время торгует Кузин). После же пожара рынка и когда вновь его отстроили, он около того же места снял лавку в новом корпусе и взял себе мальчика из соседней деревни, которого звали Степаном.
Но тут у него случилось несчастие. Приезжает к нему один господин в карете и привозит новые неразрезанные книги. Книги были дельные и ценные.
Барин был молодой человек, прекрасно одет, собою представительный[341]. Они скоро сторговались, и брат их купил. А потом он у него покупал неоднократно, как у себя в лавке, так и на его квартире.
А когда Ивана Федоровича не было в лавке, то он привозил и продавал через два номера в лавку, Николаю Иванову — Шамилю, и еще третьему, недалеко торговавшему от них, Ивану Ивановичу Ильину, прозванному книжниками Коварным.
Через полгода этот господин является как в лавку брата, так и к тем двоим. И является не в карете, как это было прежде, а окруженный полицией, и, прямо обращаясь к брату, говорит:
— Я вот продавал этому господину и еще двоим, которых я вам покажу.
— Покупали вы у этого господина книги?
— Нет, не покупал. Я их первый раз вижу.
— Ну, тогда начнем мы делать обыск. Позвать сюда старосту и понятых, — обратился пристав к городовому.
Скоро явились названные лица. Стали делать обыск. Пересмотрели все полки с книгами, но решительно ни одной искомой книги не нашли. У Николая Иванова — тоже. У обоих лавки тогда же запечатали. Пошли к Ильину. Тот, завидя полицию и известную ему личность, оробел и сознался.
— Я, — говорит Ильин, — покупал, но не знал, что они краденые.
И стал доставать с полок расставленные купленные им книги.
— Вот все книги, что я у них купил.
Данченко подтвердил. Все эти книги связали бечевками и приложили печати. И все (Иван Федорович. Иван Иванович Ильин, староста серебреник Лутугин и понятые с полицией) гурьбой пошли (у Ильина лавку не опечатали) в участок. Составили протокол, и все бывшие лица подписались.
337
См.: Державин Г. Р. Сочинения. Спб., 1845.
338
Речь идет о книгах (большинство из них несколько раз переиздавалось, указывается первое издание): Загоскин М. Н. Юрий Милославский. М., 1829; Он же Аскольдова могила. М., 1833; Он же Брынский лес. М., 1846; Зотов P. M. Таинственный монах, или нео-Ныкновенные черты из жизни Петра I. Спб., 1834; Он же. Леонид, или некоторые черты из жизни Наполеона Спб., 1832; Он же Фра-Диаволо, или Последние годы Венеции Спб., 1839; Лажечников И. И. Ледяной дом. М., 1835; Булгарин Ф. В. Димитрий Самозванец. Спб., 1830; Он же Мазепа. Спб., 1833; Он же. Иван Выжигин. Спб., 1829; Он же. Петр Иванович Выжигин. Спб., 1831; Дюма А. Граф Монте Кристо. Спб., 1845; Он же. Три мушкетера Спб., 1846; Он же. Двадцать лет спустя. Спб., 1846–1847; Сю Э. Вечный жид… Спб., 1844–1845; Он же. Мартин-Найденыш, или Записки камердинера. Спб., 1847.
339
А. Д. Штукин с 1864 г. печатал рассказы и очерки в петербургской «малой» прессе, в т. ч. очерк «Книжники», включенный в настоящее издание. Его пьеса «Без правды люди не живут, а только маются» была поставлена в 1866 г. в Александринском театре, причем прошла восемь раз, что было совсем неплохо для того времени.
340
Хан Эммануил Алексеевич (1826–1892) — врач, редактор журнала «Всемирный труд» и издатель медицинской литературы.
341
Это был Немирович-Данченко, в настоящее время — известный писатель (прим. автора).
Немирович-Данченко Василий Иванович (1844–1936) — популярный в конце XIX — начале XX в. журналист и прозаик. Начал печататься в 1860-х гг. По делу, о котором пишет Курочкин, был на несколько лет сослан на Север.