— Да просто дорожное знакомство на борту корабля.
— А где он теперь? Куда он собирался податься?
— Не знаю. Думаю, в Германии.
— Что ж, я мог бы много тебе порассказать о Майке Идене. С этим парнем я поколесил по всей Европе. Человека узнаешь именно таким образом, а не в роскошных салонах «Куин Мэри». Как бы то ни было… — Он на мгновение прекратил посыпать куски курицы молотыми травами. — Видишь? Это розмарин. Некоторые считают, что готовить курицу с розмарином — совершенное сумасшествие, но у меня свой метод. Секрет Эрмана. Розмарин, как ты знаешь, символ постоянства. Я думаю, он очень подойдет к ужину в честь нашей встречи, как ты считаешь? Не ради меня, а ради тебя. Впрочем, я и так уже наговорил куда больше, чем следовало. Иногда мне хочется, чтобы ты тоже забылась… Я только… А, ладно, к черту. — Он снова стал посыпать готовящееся блюдо приправами: черными, красными, коричневыми. — Похоже, я болтаю об одном и том же, как старый фонограф, а ведь на самом деле мне так хочется услышать все о тебе. За этой болтовней я просто скрываю свое смущение, без сомнения. Я на самом деле так страшно выгляжу, Мардж? Лысый высохший кожаный мешок с костями?
— Ерунда. Ты выглядишь вполне нормально, Ноэль, только… что ж, ясно — ты просто перенес болезнь. Но что тебя занесло в Касабланку?
— О, это длинная история, и довольно скучная притом. Черт с ней. Надо лишь сказать, что мои компаньоны бросили меня умирать, как собаку, как только увидели мою болезнь, иначе она не зашла бы так далеко. Я по горло сыт этими беззаботными типами, очаровательными романтиками а-ля Хемингуэй, колесящими по Европе. Если разобраться, все они просто себялюбивые эгоисты. Вечные дети, для них жизнь — одно лишь наслаждение и вечный праздник, но чуть только сходятся тучи, когда приходится отвечать за что-то, они тут же бесследно исчезают. Куда к черту запропастилась эта медная сковорода? — Он начал рыться в шкафчике для посуды, гремя кастрюлями и сковородками. — Думаю, в свое время и я был таким же, но, поверь мне, это прошло безвозвратно, и слава Богу, что это так. Я изменился, Мардж, ты скоро поймешь, как сильно изменился. В последнее время я чертовски много про тебя думал. То сволочное письмо, которое я написал, когда сбежал, — совершенно ужасное, — но я должен был его написать, моя дорогая. Я не был бы самим собой, если бы поступил по-другому. Я должен был решиться на последний мятеж, должен был сбежать в Париж и наесться здесь до отвала. Теперь я это сделал, все так. Я на самом деле сделал это.
— Это хорошо.
— Я сейчас более чем серьезен, Мардж. Весь этот год был целительным для меня, это совершенно определенно. И я даже не сожалею, по-честному, о моей болезни в Касабланке, хотя, когда в первый раз встал с постели и посмотрел в зеркало, я хотел перерезать себе горло. Но и это было мне необходимо. Поверь, у меня было много времени для раздумий в той ванне с крахмалом между приступами лихорадки — в основном о тебе, Марджори, — и эти раздумья останутся навсегда при мне. — Куски курицы на сковороде покрывались коричневой корочкой. Он переворачивал их с боку на бок. — Пахнет заманчиво, а?
— Просто чудесно.
— Это еще что! Но погоди… Дело в том, что я поселился в этой квартире с наилучшими намерениями. Я хотел переделать кучу вещей. В самом деле хотел. И я на самом деле жалею о том, что Герда Оберман порушила мне все эти планы, да еще таким специфическим образом. Если бы у меня было больше силы воли, я бы немедленно съехал от нее, я уверен, но формирование моральных принципов — процесс медленный, Марджори. Во всяком случае, Герда есть и была так безразлична мне как женщина, что ее едва ли стоит принимать во внимание. И, к несчастью, моральные принципы плохо сочетаются с полным безденежьем, так что…
— А чем ты раньше занимался, Ноэль?
— Нет, нет, мадам. Я больше не скажу ни слова о себе, пока не узнаю как можно более подробно про твои дела. Боже, да ты можешь подумать, что я стал законченным эгоистом, хотя на самом деле все обстоит как раз наоборот… А теперь… — Он снял с огня шипящую сковороду и аккуратно залил куски курицы красным вином. — Теперь вроде бы все в самый раз. Пусть еще немного потушится. Давай пока расположимся в комнате, а то эта чертова телефонная будка меня раздражает. Пожалуйста, выпей еще.
— Хорошо, но только не разбавляй пополам водой. Ты же знаешь, тебе вовсе не надо меня подпаивать.
Он запрокинул голову и захохотал.
— Просто алкоголь великолепно маскирует уродливый внешний вид, только и всего…
— Ноэль, если ты думаешь, будто я ошеломлена или ужасаюсь, то ты серьезно ошибаешься. Для этого я слишком хорошо тебя знаю. И к тому же я сама начинаю стареть…
— Не наговаривай на себя, милая. Ты выглядишь не больше чем на семнадцать лет.
— Да ну? И тем не менее я уже начала выдергивать у себя седые волосы.
— Замолчи! Что ты со мной делаешь? Я готов выпрыгнуть тут же из окна. Давай лучше свой стакан. Но что ты делала весь этот год, кроме того, что выдергивала у себя преждевременно поседевшие волосы? И что случилось с пьесой Гая Фламма? — Он снял фартук и развязал галстук. — Уфф… Ну и жара. Я снова переоденусь к ужину, ладно? Пойдем в гостиную.
Там она рассказала обо всем случившемся за год, искренно поведала обо всех своих горестях, но особо на них не задерживалась. Его позабавило фиаско Фламма, огорчил ее рассказ об ее болезнях и ее долгом отчаянии. Сидя в зеленом кресле, он все больше и больше сутулился. В одном месте ее рассказа он произнес:
— Ты заставляешь меня чувствовать себя отъявленным негодяем. Если тебя это утешит, позволь заверить тебя, что я был жестоко наказан. Очень просто наказан. Никогда в моей жизни не было периода, когда бы я чувствовал себя более мерзким, это был мой Гефсиманский сад[10].
— Дорогой, я вовсе не стараюсь пристыдить тебя. Ты просил меня рассказать тебе всю правду.
— Это так. Продолжай. Я хочу знать абсолютно все, мне очень важно это.
Когда она замолчала, он какое-то время сидел, ничего не говоря, опустив плечи. В своей рубашке с короткими рукавами Ноэль выглядел еще более худым и хрупким, чем раньше. Потом он вздохнул, поднялся из кресла, подошел к пианино и взял несколько нот.
— Да, мы изрядно потрепали нервы друг другу, не правда ли, Марджори?
— В самом деле, Ноэль.
— И все равно это было отличное время.
— Ты прав.
Он наиграл мелодию, которую ей не приходилось до этого слышать, нежный звенящий мотив.
— Тебе нравится?
— Что-то новое? Приятная вещь.
— Ферди Платт сходит от нее с ума. Я написал это в одну из ночей, думая о тебе, если сказать по правде. Он считает, что она может стать очень известной. Но ему не нравятся мои слова к ней. Сейчас он пишет новые.
— Он здесь?
— Нет, в Голливуде. Я послал ему письмо со всем написанным около месяца назад.
— Именно этим ты здесь и занимался? Я имею в виду, сочинял музыку?
Он удивленно взглянул на нее.
— Вовсе нет. Я таким образом только коротаю время.
Он подошел к Марджори и, опустившись рядом на софу, взял ее руку в свою.
— Ты весь год работала и отказывала себе во всем, экономила, и все это только для того, чтобы разыскать меня и дать мне возможность снова сделать тебя честной женщиной?
— Да, что-то в этом роде.
Он еще помолчал. Потом задумчиво покачал головой.
— Ты просто чудо. Ты — как дуновение свежего ветерка из Соединенных Штатов. И ты снова разбудила во мне тоску по родине.
Они посмотрели друг другу в глаза.
— Ладно, не будем говорить о таких серьезных вещах перед ужином. Какие у тебя планы? И как долго ты думаешь здесь пробыть?
— Еще не знаю.
— Ты когда-нибудь была в Венеции?
— Никогда.
— Не упусти случая побывать. А хочешь, подадимся туда вместе?
— Но разве ты только что не вернулся оттуда?
— Какая разница? Я ее люблю и никогда не устаю от нее. Так ты хочешь?
10
Место предательства Иуды и ареста Иисуса Христа.