Конечно, он понимал, что поступает как-то не так, но желание было сильнее его, и дальше Алекс уже вообще соображал плохо. Он только видел, как мотается по сиденью голова Хеленки, слышал, как она всхлипывает, ощущал резкое раскачивание машины и, чувствуя, как мужское желание все больше захватывает его естество, становился все ненасытнее и резче…
Наконец жаркая волна, затуманивавшая сознание, спала, Алекс выпрямился, отпустил сразу обмякшую Хеленку и, держась за открытую дверцу, какое-то время смотрел на вздрагивающее женское тело. В этот момент лопатки Хеленки часто задергались, и поняв, что жена просто-напросто плачет, Тешевич посмотрел на нее совсем другими глазами.
Хеленка так и продолжала стоять на четвереньках, опираясь согнутыми коленями в ступеньку «аэро» и лежа грудью на подушке сиденья. Правой рукой она все еще держалась за спинку, а левая, которой она пыталась все это время упереться во что-нибудь, так и оставалась вытянутой. Алекс хотел погладить эту жалкую, так по-детски вздрагивающую спину, но поняв, что это вряд ли изменит что-нибудь, он повернулся и, перебежав пляж, с разбегу плюхнулся в воду.
Когда минут через десять, кое-как приведя себя в порядок, Алекс вернулся, уже одетая Хеленка сидела в кабине и, отвернувшись от мужа, сосредоточенно смотрела куда-то в сторону. Тешевич молча уселся за руль, завел машину и поехал, испытывая все время почти такое же муторное состояние, как и после той памятной встречи у той же заводи…
Неприметный ресторан «Сирена», что на Краковском предместье, был полон. Горевшие на столах свечи создавали интимный сумрак, и лица официантов, неслышно скользивших между столиками, оставались неразличимыми. После залитого электрическим светом вестибюля непривычное освещение скрадывало очертания, и уже на некотором расстоянии узнать кого-либо в зале было невозможно.
Уютные, задрапированные бархатом ниши-кабинеты тянулись вдоль стен, и царившая здесь чересполосица теней давала возможность кому угодно зайти и выйти незамеченным. Оркестр на подиуме тихо играл полонез Огинского, что создавало совсем особое настроение, и Шурка, сидевший с полковником Чеботаревым в одной из ниш, подумал, что лучшего места для тайной встречи в Варшаве нет.
А в том, что полковник притащил его сюда именно с такой целью, Шурка был убежден. За это говорили и сдержанность Чеботарева, и почти не тронутый лафитник[64], и легко угадываемая атмосфера ожидания. Да и сам их разговор никак не подходил к ресторанному застолью, а скорее напоминал четкую инструкцию, какую дают командиры особо доверенным подчиненным.
— Шурик, — Чеботарев говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Ты знаешь, что я был в Париже.
— Ну и как там начальство?
Настроение у Яницкого было игривое, и, глядя в зал, где звучала музыка, он как-то не воспринимал слова полковника.
— Нет там начальства, — Чеботарев коротко, зло рассмеялся. — А если б и было, плевать я на него хотел. Мы, господин поручик, теперь с тобой сами по себе…
Мелодия полонеза просто очаровывала сладкой грустью, и, стряхивая наваждение, Шурка мотнул головой.
— Как это?
Яницкий попытался вникнуть в смысл сказанного. До сих пор, столько лет, несмотря ни на что, над ним был командир, а теперь, по словам полковника, они оставались предоставленные сами себе. Сам Чеботарев сидел тут, напротив, но, судя по его реплике, в Париже произошла размолвка, и, пытаясь сориентироваться, Шурка осторожно заметил:
— Что-то на наши порядки не похоже…
— Не похоже, — согласился Чеботарев и с горечью пояснил: — Ты, наверное, по простоте думаешь, что все так и стремятся большевиков чертовых из России выбросить? Ан нет, Шура… Я, брат ты мой, узнал многое, а еще больше понял. Погубили нас, Шура… Нарочно, скопом… И враги и союзники, мать их!
— Господин полковник, вы не преувеличиваете? — попробовал возразить Яницкий. — Не может быть, чтоб люди нам такого желали…
— Не про людей речь, Шура. Про политиков. Сначала Босфор пожалели, потом еще… Ну и подкинули нам душку Керенского. Но, конечно, и своей сволочи хватало, с избытком. Много ее вокруг власти ходит, ох много! Ну а раз так, то и немцы в долгу не остались, привезли нам подарок запломбированный…
— Так что, никакой надежды?
— На Запад — нет, — твердо ответил Чеботарев и пояснил: — У них одно желание: всю Россию к рукам прибрать. С нами у них мало что могло выйти, а вот с пролетарской камарильей кое-какие шансы есть…
Столь категоричное утверждение Чеботарева угнетающе подействовало на Шурку. Только теперь он дал себе окончательный отчет, что все время в нем жило подспудное ожидание. Должно же было случиться что-то, чтобы весь этот морок и наваждение под ударом неведомых сил рухнули, сгинув раз и навсегда!
Нет, Яницкий ни за что не хотел верить Чеботареву и пробовал уверить себя самого, что все сказанное полковником — всего лишь измышления проигравшего, но с другой стороны, неумолимая логика действительных событий упрямо подсказывала мысль о некоей злой силе, сокрушившей былое величие.
Да, как ни прикидывай, нет и не найдется такой державы, которая во имя голой идеи примется воссоздавать былое и грозное величие России. Без сомнения, тут действовал давний закон политики: чем хуже другому, тем лучше тебе. И никто не поможет, никто не подаст руку, а сами они, такие как Яницкий, Тешевич, Чеботарев, всего лишь разбросанные бурей песчинки…
Занятый своими мыслями Шурка в первый момент не заметил, как от портьеры отделилась тень и кто-то остановился перед их столиком.
— Если не ошибаюсь, полковник Чеботарев?
Незнакомец отпустил портьеру, превращая драпированную нишу в нечто напоминающее романтический грот, и весьма бесцеремонно присел к столу.
— Можете звать меня Александр Андреевич…
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил Чеботарев, и в его голосе Шурка уловил едва заметную насмешливую нотку.
Генерал, а судя по словам полковника, это было действительно так, несколько оторопел и удивленно спросил:
— Так, значит, вы меня знаете?
— Так точно, — уже открыто усмехнулся Чеботарев.
— Откуда, позвольте спросить?
— Профессия обязывает… — Полковник доверительно наклонился над столиком: — Я, знаете ли, весьма неплохой жандарм.
— Да, нам это известно… — Генерал подозрительно покосился на Шурку и спросил: — Я могу говорить доверительно?
— Да, — сухо отозвался Чеботарев и добавил: — Поручик Яницкий неотлучно следует со мной от Харбина.
— Даже так? — Генерал посмотрел на Шурку совсем другими глазами. — Это меняет дело. Я могу говорить?
— Конечно, — Чеботарев кончиком ножа подправил пламя свечи и откинулся на спинку кресла. — Я весь внимание…
Генерал чуть ли не минуту молчал и только после столь многозначительной паузы начал:
— Дело в том, господин полковник, что Высшему Монархическому Совету стало известно о вашем переходе из Харбина. А равно и то, что с собой вы принесли довольно значительную сумму в твердой валюте, а точнее, в золоте.
— Ну и что? — пожал плечами Чеботарев. — Нам с поручиком тоже надо на что-то жить. Кстати, совсем недавно он снова побывал за кордоном и доставил ценности госпожи Н. Которые, между прочим, ее крестьяне не сдали большевикам, а сохранили для нее.
— Как-то не верится… — скептически покачал головой генерал.
— И, тем не менее, это так, — жестко сказал Чеботарев. — Имею достоверные сведения, что такие случаи не одиноки.
— Отрадно… Весьма отрадно слышать такое… — обрадовался генерал. — Тем более, в свете таких фактов мое поручение становится еще актуальнее. Речь идет о казне Государя императора, оставленной в России. Нам известно, что вы весьма близко знакомы с этим делом, и в Париже решен вопрос о передаче ценностей в распоряжение Высшего Монархического Совета.
Закончив столь длинную тираду, генерал вскинул голову и в упор посмотрел на Чеботарева. В свою очередь полковник как-то подобрался и, не отводя взгляд, отчеканил:
64
«Лафитник» — специальный графин для водки.