Я соскочил вниз, едва успев прошептать:
— Идут…
Громыхнул засов, дверь открылась, и в ней появились Камелькранц и фрау Марта. Я понял, что это, верно, и есть баронесса. Она была одета в темное платье, перехваченное в талии белым поясом и украшенное пелериной. Маленькое лицо почти не оживляли небольшие серые глазки.
Увидев нас, фрау пошевелила тонким, как у змеи, язычком и просипела:
— Они же совсем щенки!
— Я тебе уже говорил, Марта, — начал оправдываться горбун. — Ничего лучшего нельзя было подобрать. Фабриканты забрали все, что годилось для работы.
Тонкий язычок еще быстрее забегал по бледным губам.
— Так что же, нанимать для них няньку? — вспылила баронесса.
![Тайна Золотой долины. Четверо из России i_017.png](https://litlife.club/books/191808/read/images/i_017.png)
Чернявая девочка наших лет принесла из дома соломенное кресло, и помещица бухнулась в него. Кресло затрещало и раздалось, как резиновое.
— Подойди ко мне! — обратилась фрау к Левке.
Левка сделал два шага вперед, дурашливо отдал честь и гаркнул по-немецки:
— Прибыл в ваше распоряжение!
Он так заворочал глазами, что мы с Димкой чуть не расхохотались. Но баронесса, удивленная Левкиным знанием немецкого языка, не заметила шутовской выходки.
— Как? Ты говоришь по-немецки? — воскликнула она, зовя взглядом Камелькранца полюбоваться на это чудо. — Ты правильно делаешь, унтерменш.[85] Скоро весь мир будет говорить на языке великой германской нации.
— Извините, фрау Марта. Я чистокровный ариец, — без тени улыбки сказал Левка и повернулся в профиль, — посмотрите, какой нос!
Баронесса нахмурилась, побагровела:
— Сними рубашку!
Левка стоял худой и жалкий.
Фрау грубо придвинула его к себе, брезгливо ощупала руки, грудь, спину:
— Дрянь! Следующий!
Я понравился фрау больше. Она только ощупала меня, но ничего не произнесла. Когда же очередь дошла до Димки, не только баронесса — и мы с Левкой залюбовались его сложением. Стройная Димкина фигура была словно выточена из слоновой кости. На руках и груди играли, перекатываясь под кожей, круглые мышцы, а крепкая спина была сплетена из сплошных мускулов и связок.
— Оу, оу, — приговаривала баронесса, похлопывая Димку по спине, плечам и груди.
Камелькранц стоял рядом, раздувая ноздри от удовольствия.
— Что умеешь делать? — спросил он и, думая, что Димка не понимает, приказал мне повторить вопрос.
Я перевел. Вместо ответа Димка вдруг кувыркнулся, встал на руки и быстро, быстро побежал на руках по двору. Вскочил и, то падая на руки, то вставая на ноги, прошелся колесом.
— Ты артист цирка? — изумился Камелькранц.
— Браво! — кричала в восторге баронесса и просила горбуна привести какого-то Карла.
Из дверей выскочила огромная овчарка и вышел толстый малый в коротких штанах, которые чуть не лопались у него на заду. Парень был примерно наших лет, но такой откормленный и рыхлый, что Левка, увидав его, тихонько фыркнул:
— Не жилец на белом свете…
— Почему? — удивился я.
— Так моя бабушка говорила… Как увидит рыхлого да толстого, обязательно скажет: «Не жилец на белом свете».
Овчарка обнюхала наши ноги. Когда она подошла к Левке, он тихонько посвистел, и овчарка вскинула на него умные глаза.
— Какая ты хорошая… — хотел погладить собаку Большое Ухо, но в тот же миг она рванула его за рукав.
— У, черт! — только и проговорил Левка.
— Пусть мальчик покажет Карлу свой номер, — обратилась ко мне баронесса.
И хотя Димка и сам хорошо знал немецкий гешпрех,[86] я сказал:
— Покрутись еще, Дубленая Кожа!
— Не буду! — вспыхнул наш самолюбивый друг.
Не желая навлекать на парня беду, я вежливо ответил баронессе, что Димка очень устал и не может повторить номер.
— Немного можно, — проговорила баронесса. — Мой Карл так любит цирк.
— Пошли ее к черту! — рассвирепел Димка. — Скажи, что шутом у нее не буду.
Как только мог, я пытался убедить фрау, что после дороги. Димка очень ослаб и лучше завтра повторит представление.
— Я его буду пороть! — прошипела баронесса.
— Ну и птица! — воскликнул по-русски Левка.
— Что он сказал? — бешено повернулась ко мне баронесса.
— Их заге: «птичка»,[87] — улыбаясь ответил Левка.
— Вас ист дас птишка?[88]
— «Птичка» эс ист ди Фогель,[89] — невинно объяснил Левка. — У вас очень хорошая фамилия, — и тут же добавил по-русски: — Но идет она тебе, как велюровая шляпа раку.
Димка не выдержал и фыркнул. Баронесса почувствовала, что маленький русский сказал по ее адресу грубость и, размахнувшись, изо всей силы ударила Левку по лицу:
— Молчать! Ни слова больше на своем варварском языке!
Левка поднялся с полу — из носа и рассеченной губы текла кровь…
— Удивляюсь! — повернулся Большое Ухо к Камелькранцу. — Баронессе говорят комплименты, а она дерется.
— Унтерменш! — шипела баронесса.
Шумя платьем, она вышла из амбара. Верблюжий Венок сердито махнул нам рукой и повел в сарай. Велел набрать соломы и расстелить ее на полу в амбаре:
— Мы устроим вам маленький карантин.
— Зо![90] — с пафосом воскликнул Левка, поднимая палец. — Это есть знаменитая немецкая аккуратность. Учитесь, русские свиньи!
Наш хозяин принял насмешку за чистую монету и, похлопав Левку по плечу, плотно прикрыл и замкнул двери амбара:
— Ты прав, унтерменш! Мы очень, очень аккуратны.
Мы постелили в углу солому, прямо в одежде улеглись.
Левка возился, возился, наконец, сел:
— И долго они нас будут держать в этом карантине?
— Покуда русский дух из тебя не выветрится, — проворчал Димка.
— Что-о? Скорее Верблюжий Венок с баронессой начнут говорить по-китайски…
Пока Левка с Димкой спорили, я уснул и все время видел ужасные сны. То подходила баронесса и, превратившись в змею, шипела на ухо, шевеля своим язычком: «Унтерменш». То Камелькранц «ёкал» на лошадей, и они неслись вскачь. Вот кони поднялись, с грохотом поскакали по островерхим крышам, и топот их ног о черепицу был так громок, что я проснулся.
Через щели амбара свет уже не пробивался. Наверно, была ночь.
— Левка, ты спишь? — тихо спросил я.
— Нет, Чапай думает, — с обычным своим шутовством откликнулся Левка. Но вдруг повернулся ко мне, зашептал:
— Знаешь, я ее сейчас просто ненавижу… эту сволочную немку.
— А здорово она тебя? Нос-то болит?
— Болит…
— Но ты молодец, Левка. И Димка — молодец, так и надо. Ползать перед ними на брюхе не будем.
— Молокоед, а ты помнишь пионерское обещание? — вдруг спросил Димка. Оказывается, и он не спал.
— Ясно помню. А что?
— Забыл слова… Есть там насчет того, как должны вести себя пионеры в нашем положении?
Приподнявшись, я медленно, словно говорил клятву, прочитал:
— Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей обещаю:
— что буду твердо стоять, — подхватил Левка, — за дело Ленина, за победу коммунизма…
Меня эти слова словно пронзили насквозь. Я подумал о том, что никогда еще не чувствовал их смысл так, как теперь. И подумал, что, наверное, такое же чувство охватывает наших солдат, когда они произносят слова присяги перед боем. Теперь мы должны и на деле твердо стоять за дело Ленина.
— Ведь мы же ленинцы, правда, ребята? — спросил я.
— И ленинцами останемся, — подтвердил Димка.
— Пионеры, к борьбе за дело Ленина будьте готовы!
Я даже привскочил на соломе, Слова шепнул кто-то в щель снаружи амбара.
— Кто здесь? — вскрикнул я.