Попытаемся теперь проанализировать те мотивы, которыми руководствовался сам Дегаев, возводя потоки наглой лжи и беспардонной клеветы на Судейкина. Они до убожества просты и осязаемы, и не замечать их и не принимать во внимание могли только люди, смотрящие на мир не объемным, а зашоренным, узко партийным взглядом. Дегаев спасал свою драгоценную жизнь, а для этого все средства хороши. Чем ужаснее и отвратительнее казался нарисованный им портрет Судейкина, тем объяснимее и понятнее было его грехопадение, тем простительнее было его предательство и тем приемлемее было его раскаяние в содеянном и доходчивее желание любыми средствами заслужить прощение товарищей по партии.
Дегаев находился в числе первых, но далеко не последних агентов, завербованных в революционной среде, которые были склонны винить в своем грехопадении не самих себя, а прежде всего завербовавших их сотрудников полиции и жандармерии. Запоздалые угрызения совести по поводу выданных ими товарищей по партии накапливались в их подсознании и, не находя другого выхода, трансформировались в чувство ненависти к единственному, по их мнению, виновнику их морально-нравственных страданий. Мы склонны обозначить это психическое состояние условным наименованием «синдром раскаивающегося агента». Страшная опасность поджидала того жандармского офицера или чиновника полиции, который позволял себе расслабиться и терял чувство бдительности, убаюканный внешней податливостью и исполнительностью агента из этой среды и не подозревавший о буре эмоций, разыгрывавшейся в его смятенной душе. Нередки были случаи, когда «агенты с синдромом» не выдерживали длительного психологического стресса и вставали на путь его разрешения с помощью насилия[64].
…Итак, очевидно, что действиями Дегаева руководили чувство жестокой мести Судейкину и неуемное желание оправдаться в глазах товарищей по партии и вымолить у них любой ценой право на жизнь. По нашему мнению, требует обстоятельного ответа еще один весьма важный для оценки общей ситуации вопрос: почему Дегаев «выкинул белый флаг» и приехал сдаваться в Женеву? Ответ тоже напрашивается сам собой: к 1883 году в личной безопасности Дегаева как агента Судейкина выявились первые серьезные бреши. В их возникновении были повинны, по нашему мнению, как его оперативный руководитель, так и несогласованность в действиях различных полицейских инстанций.
Персональная вина Г. П. Судейкина, как это нам представляется, заключалась в том, что он все-таки не смог надежно зашифровать причастность Дегаева к многочисленным арестам народовольцев, как он это сделал в случае с Фигнер. Объективно говоря, он при всем желании и не мог это сделать, так как аресты к тому времени по следам «командировок» Дегаева проводились во многих местностях империи, и это обстоятельство, конечно, не могло не бросить черную тень подозрений народовольцев именно на него.
Перед Судейкиным встал жесткий выбор: или одним ударом ликвидировать всю выявленную в империи структуру «Народной воли» и обеспечить тем самым прежде всего личную безопасность царя и его семьи, или арестовывать террористов не всех сразу, а постепенно и дозировано, выводя из-под их подозрений своего коронного агента и неся вместе с тем персональную ответственность за любой, вполне возможный, неожиданный террористический акт с их стороны. Величины на чашках весов были несопоставимыми, и безопасность царствующего дома перетянула все другие соображения. Как бы ни был важен и ценен источник, в конце концов, его личная безопасность отнюдь не является для спецслужбы самоцелью. И Судейкина в данном случае можно понять[65].
Второе обстоятельство заключалось в несогласованности действий между полицейским розыском, осуществлявшим агентурную разработку народовольцев, и органами прокуратуры, которые вели дознание по их делам и передавали их затем на рассмотрение судов разных инстанций. Существовало раньше и существует до сих пор трудно преодолимое противоречие между вполне понятным желанием розыскного органа сохранить работавшую по делу агентуру от реальной угрозы расшифровки в процессе дознания и следствия и также вполне объяснимым стремлением прокуратуры подкрепить доказательную базу по расследуемому делу свидетельскими показаниями этих агентов.
Высший класс агентурно-оперативной разработки состоял и состоит в том, чтобы с помощью работающей по делу агентуры выявить реальную свидетельскую базу из причастных к делу лиц и только на ее основе вести дальнейшее дознание и следствие по делу арестованных преступников. Когда по какой-либо причине, которая чаще всего свидетельствует о низкой профессиональной подготовке разработчиков, эта свидетельская база не выявлена или, по мнению прокуратуры, недостаточна для успешного завершения дознания и передачи дела в суд, скрепя сердце приходится идти на часто невосполнимые для агентурной работы жертвы, легализуя показания агентуры путем ее допроса в качестве свидетелей по делу.
Какими соображениями руководствовался прокурор А. Ф. Добржинский, составивший себе имя и известность на многочисленных процессах народовольцев в 80-х годах XIX века, и согласовывал ли он свои действия с Судейкиным, когда сразу после ареста Фигнер в Харькове в доме предварительного заключения он показал ей тетрадку с доносами Дегаева, нам не известно. На наш взгляд, в отношении Фигнер дознание и без того располагало вполне приличной доказательной базой, и прокурор поступил так не из-за желания подкрепить ее доносами Дегаева, а лишь для того, чтобы произвести на подследственную психологическое давление, сломить ее волю к сопротивлению и таким образом вынудить к даче признательных показаний. В результате Добржинскому достичь своих амбициозных целей не удалось, но коронного агента Судейкина он «сжег».
И наконец, теоретически не исключен также вариант того, что ввиду неизбежной в результате массовых арестов народовольцев расшифровки Дегаева как агента Судейкин уже поставил на нем крест. Если это так, то Дегаев не мог не почувствовать этого и не сделать для себя необходимые выводы. Несомненно одно: не запоздалая совесть заговорила в душе Дегаева, когда он в сентябре 1883 года ринулся в Женеву, чтобы упасть на колени перед Тихомировым и очиститься от скверны предательства, а животный страх за свою жизнь и хорошо продуманная и разыгранная, как по нотам, попытка спасти ее убийством Судейкина.
Дегаев весной 1883 года доставил для «Листка „Народной воли“», издававшегося в Петербурге, и «Вестника „Народной воли“», издававшегося за границей, отредактированные в Департаменте полиции тексты речей подсудимых по делу «17-ти» народовольцев, давшие основания для их резкой критики Тихомировым на страницах эмигрантской прессы, что с нескрываемым недоумением и явной обидой было воспринято впоследствии осужденными. Смятение, злоба, обида, чувство позора, стыда, унижения и мести жандармам наполнили души революционеров. Судейкин добился того, что хотел, но своими мерами он переполнил чашу терпения народовольцев. Такова было логика ожесточенной и бескомпромиссной борьбы без правил с его стороны, ответом на которую с другой стороны было его хладнокровное и жестокое убийство. Именно при этом непременном условии Тихомиров обещал сохранить жизнь и свободу Дегаеву.
…Прощенный Дегаев вернулся в Россию и в декабре 1883 года снял квартиру в доме № 93 по Невскому проспекту, которая, кстати, сохранилась до наших дней. В помощь ему вскоре из Киева прибыли народовольцы В. П. Конашевич (1860–1915) и Н. П. Стародворский (1863–1918). В квартире Дегаева в роли его лакея осторожный Судейкин поселил штатного сотрудника Петербургского охранного отделения, запасного унтер-офицера П. И. Суворова.
Трагедия разыгралась между четырьмя и пятью часами вечера 16 декабря 1883 года, когда Судейкин вместе со своим племянником, казначеем охранного отделения Н. Д. Судовским, прибыл на эту конспиративную квартиру. Там его уже с нетерпением ждали убийцы, вооруженные пистолетом и ломами («железными, полупудовыми, около аршина длиной», как свидетельствует Тихомиров). «Лакея» Суворова Дегаев заранее под благовидным предлогом вывел из квартиры. Сняв в прихожей и столовой верхнюю одежду, в которой остались револьверы, они прошли в квартиру, причем Судейкин неосмотрительно бросил на диван в столовой палку с вмонтированным в нее стилетом. Дегаев выстрелил из револьвера Судейкину в спину и стремглав покинул квартиру, опасаясь, очевидно, того, что подельники, покончив с Судейкиным, могли убить и его[66].
64
В августе 1884 года народоволка М. В. Калюжная стреляла в начальника Одесского губернского жандармского управления полковника А. М. Катанского, который в ходе следствия по делу о нелегальной типографии добился от нее признательных показаний, а затем на этой основе пытался привлечь ее к сотрудничеству, в чем, судя по всему, не преуспел. Тем не менее товарищи заподозрили Калюжную в предательстве. Стремясь во что бы то ни стало избавиться от этих подозрений, она отважилась на роковой шаг, который неминуемо привел ее на скамью подсудимых. В суде она заявила. — «Я очень жалею, что мне не удалось совершить это убийство». Ее приговорили к 20 годам каторги, и, отбывая ее на Каре, она через пять лет покончила жизнь самоубийством.
65
Утверждают, что У. Черчилль мог бы предупредить бомбежку Ковентри немцами, но тогда он поставил бы под удар безопасность важного мероприятия британской разведки по дешифровке радиосообщений вермахта.
66
Характерная деталь: большинство революционеров, нападавших на свои жертвы, предпочитали стрелять им в спины. Завидная предусмотрительность, свидетельствующая о том, что они действовали как заурядные уголовники-убийцы, а не народные мстители.