8 сентября 1888 года Тихомиров записывает в своем дневнике: «Был в консульстве вчера. Там встретил так называемого Леонова Петра Ивановича. Был у него от двух до четырех с половиной. Оставил у него свое прошение. Сказал прийти сегодня утром. Очень интересный и даже симпатичный человек». И это пишет когда-то «обло и озорно» рычавший «Тигрыч»?
Встречи и переговоры Тихомирова и Рачковского, выступавшего в них под фамилией Леонова, продолжались до 12 сентября 1888 года, когда был составлен окончательный вариант прошения и обсуждены все условия «добровольной» капитуляции народовольца перед царизмом. Было бы наивностью утверждать, что главную роль в ренегатстве Тихомирова сыграли «активные мероприятия» Рачковского. Они смогли принести свой выдающийся результат лишь потому, что упали на вполне взрыхленную и подготовленную почву: полное разочарование в терроризме как основном методе политической борьбы совпало у Тихомирова с морально-нравственным кризисом, последовавшим за сокрушительным разгромом его детища — «Народной воли» и ошеломляющим предательством Дегаева, унесшим жизни многих его товарищей по партии, а также с личными переживаниями, вызванными серьезной болезнью ребенка. В комплексе все это привело к полному душевному коллапсу и смене идеологических вех, превративших некогда несгибаемого революционера-террориста в апологета самодержавия.
Тем не менее надо отдать Тихомирову должное: от полного морального падения и духовного разложения личности он смог уберечься, открыто объявив о том, что он кардинально меняет свои взгляды. Однако стать секретным сотрудником Департамента полиции и выдавать своих товарищей, как это сделали народовольцы И. Ф. Окладский и Н. П. Стародворский, «Тигрыч» твердо отказался. У него хватило также личного мужества, чтобы признать, хотя бы и частично, что растиражированные им в его статьях инсинуации Дегаева в отношении директора департамента В. К. Плеве, желавшего якобы из карьеристских соображений физического устранения министра внутренних дел графа Д. А. Толстого руками Судейкина и Дегаева, были не чем иным, как беспардонной и наглой ложью.
8 августа 1888 года в Париже он записывает в своем дневнике: «Сегодня послал В. К. Плеве свою брошюру и письмо следующего содержания». Речь идет о его брошюре «Почему я перестал быть революционером». В длинном письме, объясняющем причины его разрыва с революционным движением, наше внимание привлекли следующие строки, в которых Тихомиров хотел «…высказать свои глубокие сожаления по поводу вины» перед Плеве и самим собой: «По всей вероятности, Вы не знаете этого случая. Дело в том, что в одной своей статье в издававшемся некогда „Вестнике „Народной воли““ я позволил себе опубликовать переданный мне рассказ о Вашем будто бы разговоре с полковником Судейкиным о покушении террористов на жизнь гр. Толстого. Тогда я верил этому рассказу, впоследствии понял, что он простая тенденциозная ложь, которые тысячами сочиняются о всех высокопоставленных лицах. Но, во всяком случае, опубликование этого рассказа составило несомненный литературный донос на Вас. Никаких оправданий для себя не имею, кроме разве того, что это был единственный случай, когда политическая вражда довела меня до поступка, которого я принужден стыдиться». Отдавая должное запоздалому, но все же вынужденному раскаянию Тихомирова, не можем не заметить, что, признав ложность дегаевских утверждений в отношении Плеве и свою несомненную вину в их публичном тиражировании, он все же уклонился от того, чтобы распространить свое раскаяние и на инсинуации Дегаева в отношении Судейкина. Хотя по логике вещей, сказав «а», надо было продолжить каяться и сказать «б». Не хотелось бы плохо думать о Тихомирове, но невольно приходишь к мысли о том, что в этом частичном, ограниченном и вынужденном признании и раскаянии он руководствовался не только душевно-нравственными переживаниями, но и практическим расчетом: ведь директор Департамента полиции Плеве мог сыграть существенную роль в рассмотрении его прошения о помиловании, а жандармский подполковник Судейкин был мертв и никак не мог повлиять на исход его дела. Да и утверждение его о том, что «это был единичный случай», когда по политическим соображениям он вступил в сделку со своей совестью, явно не соответствует истине[69].
Преувеличивать роль Рачковского в этой человеческой драме, однако, не следует — как и не нужно пытаться преуменьшать ее. 4 ноября 1888 года, подводя итог своей работы по делу Тихомирова, он писал из Парижа директору Департамента полиции П. Н. Дурново: «Ход борьбы с Тихомировым создал необходимость в брошюре, где под видом „исповеди нигилиста“ разоблачались бы кружковые тайны и темные стороны эмигрантской жизни, тщательно скрывавшиеся от посторонних… Самое печатание брошюры обошлось мне в 200 фр. Наконец, на отпечатание двух протестов против Тихомирова мною было дано из личных средств 300 фр., а на брошюру Тихомирова „Почему я перестал быть революционером“ поставлено было… и вручено Тихомирову тоже 300 фр. Все же остальные расходы происходили в пределах отпускаемых мне агентурных средств».
12 октября 1889 года Тихомиров получил разрешение вернуться на родину, где он превратится в благонамеренного подданного. Ему предстояло прожить еще долгих 34 года, в течение которых он истово замаливал грехи своей бурной террористической молодости. Рачковский на этот счет не оставил никаких воспоминаний, и нам неведомо, что он думал, завершая дело Тихомирова. Но можно почти не сомневаться в том, что он испытывал чувство удовлетворения от сознания, что ему сполна удалось отомстить революционному терроризму за мученическую смерть своего наставника подполковника Судейкина.
А пока промежуточный итог борьбы Департамента полиции в лице Судейкина и Рачковского с революционным терроризмом народовольцев, бесспорно, складывался в пользу первых. Повторимся: «Народная воля» была разгромлена наголову и перестала существовать как главная нелегальная партия в революционной России, исповедующая террор в качестве основного средства политической борьбы. Дегаевщина, как раковые метастазы, пронизала все ее структуры, вызвав гибель десятков активных террористов на виселицах и заточение сотен ее членов в казематах крепостей, на каторге и в ссылке. Ей суждено было вскоре возродиться на новом витке исторического развития в виде азефщины. Сам Дегаев растворился в небытие, живя до конца своих дней под страхом мести со стороны полиции и бывших товарищей по партии. Судьба других убийц Судейкина — Коношевича, сошедшего с ума и умершего в психиатрической лечебнице, и Стародворского, ставшего платным секретным сотрудником департамента, — была не менее печальна и поучительна. Тихомиров превратился в ренегата революционного движения, запятнав тем самым и решительно перечеркнув свое «славное» террористическое прошлое.
…Л. Рачковскому вскоре удалось склонить к аналогичному «покаянию» другого народовольца, но значительно меньшего калибра — Исаака Павловского (Яковлева), проходившего по процессу «193-х», который не вернулся в Россию, но в течение долгого времени работал в качестве парижского корреспондента вполне проправительственной газеты А. С. Суворина «Новое время». Однако временная победа над революционным терроризмом отнюдь не означала его полного уничтожения.
Характеризуя политическую обстановку в России в последние годы правления Александра III, «жандарм-историк» генерал А. И. Спиридович писал: «Улучшение… системы политического розыска в Империи, активная деятельность Александра III по наведению в стране законности и порядка привели к тому, что к началу 1887 года партия „Народная воля“ была окончательно разбита. Несмотря на разгром партии, отдельные народовольческие кружки продолжали существовать в разных городах, осуществляя свою деятельность совершенно автономно и внося каждый в старую программу некоторые изменения».
Тем не менее основой их деятельности продолжал оставаться террор. Как писал в очерке «Политический террор в России» неустановленный автор, принадлежавший к петербургской народовольческой группе молодежи, «…цель террора — свержение царизма и привлечение симпатий масс, средства его — систематические убийства царя и главных явных врагов народа и интеллигенции, изолирование правительства… Террор — единственная форма борьбы». Ему вторил задержанный в 1886 году другой народоволец — Б. Д. Оржих, который в изъятом у него при аресте документе писал: «Каждый террористический факт есть шаг вперед… Везде и всюду публика жаждет террора, и огромное большинство мыслящих людей в России приписывает упадок партии отсутствию террора».
69
Кажется, чего уж проще: и сам Тихомиров покаялся, и письмо его к Плеве с признанием своей вины было опубликовано на страницах советских изданий в 20-е годы, а советская и современная историография все продолжает закрывать на это глаза и с упрямством, достойным лучшего применения, тиражирует новые грязные потоки дегаевской лжи на Плеве и Судейкина. Сошлемся лишь на один, особенно поразивший нас пример. Уважаемый нами Ф. М. Лурье направляет такие гневные филиппики в адрес Плеве: «Восхищение же Плеве содружеством Судейкин — Дегаев происходило еще и оттого, что они, как ему казалось, для него старались освободить кресло министра внутренних дел. Когда же нереализованный план убийства Толстого приобрел огласку, Плеве не только удалось удержаться в правительстве, но и возвыситься. Через 21 год Плеве будет убит при участии провокатора Азефа именно так, как желал когда-то сам устранить Толстого. Почти четверть века Плеве успешно разлагал русские полицейские службы. Не покровительствуй он дегаевщине, быть может, не появился бы и Азеф. Бомба Е. С. Созонова, направленная Азефом, прервала жизнь В. К. Плеве, этого полицейского исчадия, ведавшего, что творит, лишь не ведавшего, чем дело его рук обернется». Революционного (недопустимого для историка) пафоса в формулировках много, а исторической правды, к сожалению, маловато!