Действенным методом привлечения к сотрудничеству революционеров, находившихся в тюрьме, были полученные в ходе дознания по их делу уликовые компрометирующие материалы, дававшие законные основания для привлечения их к уголовной или административной ответственности (вербовка на компромате). В этом случае Судейкин ставил революционеров перед неизбежной для них дилеммой: либо сотрудничество с полицией, либо каторга или ссылка. Выбор был за ними и определялся их революционной убежденностью и морально-нравственным уровнем. Большинство предпочитало уголовное или административное наказание, но отнюдь не все следовали этим путем, предписанным революционной этикой, находились и слабые в психологическом и морально-нравственном отношении отщепенцы.
В отчете о деятельности Петербургского отделения по охранению общественного порядка и спокойствия в столице наше внимание привлекли изложенные в нем сведения об арестах в Москве с помощью завербованного отделением «…весьма важного агента, который находился в революционной среде с давнего времени и потому пользовался доверием партии», нескольких активных народовольцев, среди которых, в частности, значился «известный государственный преступник Яков Стефанович»[59]. Как нам представляется, заслуга перехода Стефановича в правительственный лагерь целиком принадлежит Судейкину, который сумел убедить его в целесообразности и необходимости сотрудничества с властью.
Г. П. Судейкину также принадлежит честь раскрытия сложного, запутанного и совершенно фантастичного заговора известного революционера С. Г. Нечаева, вознамерившегося с помощью распропагандированных им тюремных стражников поднять в Петропавловской крепости восстание в момент посещения ее императором Александром III, арестовать его, заключить в крепость, а на трон посадить его наследника. Фанатик-народоволец, возможно, и достиг бы своей цели, если бы вовремя не был разоблачен, а 16 караульных солдат Петропавловской тюрьмы не были обезврежены. «Более постыдного дела для военной команды и ее начальства, я думаю, не бывало до сих пор», — начертал Александр III на представленном ему докладе по этому делу. «Постыдное» дело раскрылось, однако, благодаря блестяще сработавшему Судейкину, привлекшему к сотрудничеству народовольца Л. Ф. Мирского, осужденного за попытку покушения на шефа жандармов А. Р. Дрентельна к вечной каторге.
Подробности этого дела скрыты завесой тайны, а то, что стало явным, обобщил в 1906 году П. Г. Щеголев, отсидевший за это два месяца в «одиночке» в Крестах. «Юноша без стойкости и выдержки, — писал о Мирском Щеголев, — с огромной жаждой жизни, революционер только по склонности к романтическим эффектам[60], Леон Мирский не выдержал (тюремного заключения) и пал духом». Заключенный обратился к коменданту Петропавловской крепости с прошением о допуске к нему в камеру православного священника, с которым он мог бы поговорить «по душам». «Душеспасительная» беседа, вероятно, кончилась так же, как и для Овода, героя популярного романа Э. Войнич. Вскоре, вместо того чтобы отправить Мирского по этапу в Восточную Сибирь, его поместили в одиночную камеру Алексеевского равелина, где с ним через распропагандированных часовых установил контакт Нечаев. Нечаев в общих чертах посвятил Мирского в свои далеко идущие планы, а в ноябре 1881 года директор Департамента государственной полиции В. К. Плеве «совершенно конфиденциально» просил коменданта Петропавловской крепости И. С. Ганецкого «…разрешить смотрителю Алексеевского равелина дать разъяснения капитану Судейкину по некоторым вопросам относительно арестантских помещений равелина и условий содержания в оных арестантов. Эти сведения представляются крайне необходимыми по арестному делу, производящемуся в Департаменте».
Естественно, такое разрешение Судейкину было дано, даны были и соответствующие разъяснения. Естественно, Департамент полиции в первую очередь интересовали не сами условия содержания арестантов Алексеевского равелина, а Мирский и нечаевское дело. Письмо В. К. Плеве к И. С. Ганецкому было не что иное, как дымовая завеса, легенда — вполне оправданная предусмотрительность жандармов после пропагандистской деятельности Нечаева в крепости. В деле «секретного государственного преступника М.», хранившемся в управлении коменданта крепости, историк Щеголев обнаружил записку и несколько писем Мирского к Ганецкому, из которых положительно следовало, что он пошел на сотрудничество с властями и сдал им Нечаева[61].
27 марта 1882 года из Трубецкого бастиона в Алексеевский равелин для внутрикамерной разработки были переведены десять народовольцев. Среди них были Исаев и Баранников, которых поместили по обеим сторонам рядом с камерой № 13. В камере № 13 сидел агент Департамента государственной полиции Леон Филиппович Мирский. А уже 28 марта того же года комендант крепости генерал-майор Ганецкий обратился к министру внутренних дел Н. П. Игнатьеву с письмом, в котором писал: «Начальник секретного отделения С.-Петербургского обер-полицмейстера ОКЖ майор Судейкин сего числа явился ко мне и доложил о последовавшем со стороны Вашего Сиятельства разрешении к допущению его к арестантам Алексеевского равелина… Ввиду экстренного дела… допустив его сего числа к одному из прежних арестантов, содержащемуся в № 13, долгом считаю… покорнейше просить Ваше Сиятельство о снабжении меня письменным разрешением на допущение названного штаб-офицера в Алексеевский равелин, так как… в оный без особого Высочайшего разрешения воспрещено впускать кого бы то ни было, кроме шефа жандармов».
И. С. Ганецкий перестраховывался — и правильно делал: в случае чего ему бы головы не сносить! Но комендант крепости не знал, что высочайшее разрешение на допуск Судейкина в Алексеевский равелин было дано еще 20 марта по докладу того же министра внутренних дел и шефа жандармов. На этот раз Г. П. Судейкин, что называется, закрепил сотрудничество с Мирским и получил от него нужную информацию, добытую путем перестукивания с Исаевым и Баранниковым. Несомненно, Судейкин максимально использовал предоставленную ему возможность посещать равелин. Наверняка он с помощью Мирского сделал подходы и к другим народовольцам, но секретное дело государственного преступника М. ничего по этому поводу, к сожалению, не сообщает…
«Словом — не было таких способов, которые бы Судейкин не пробовал для того, чтобы каждого, кого возможно, втянуть если не в чисто шпионскую роль, то хоть в какое-нибудь частное соглашение с правительством. Создавая деморализацию и повальное взаимное недоверие — можно совершенно расслабить врагов. Но для того чтобы окончательно их держать в своих руках, нужно проникнуть в те их слои, которые… успели организоваться. Еще же лучше — это прямо устроить от полиции такие центры, около которых революционеры могут сплачиваться, не подозревая, конечно, что они сидят в полицейском мешке. Создание таких организаций постоянно озабочивало Судейкина… С этой целью он устраивал „центры сплочения“ за границей… В Петербурге, с тою же целью, он затеял в очень широких размерах „Общество борьбы против террора“. Точно так же Судейкин основывал другие более мелкие кружки и затевал в России издание якобы революционных, но только антинародовольческих органов», — подвел итог вербовочной работе и связанным с ней «активным мероприятиям» Судейкина Тихомиров, невольно давая им тем самым весьма высокую оценку.
Самым важным приобретением Судейкина среди десятков, а может быть, и сотен завербованных агентов из числа революционеров всех мастей был, вероятно, народоволец Сергей Петрович Дегаев (1857–1920). Ф. М. Лурье, подробно изучавший полицейскую карьеру Судейкина и все перипетии вербовки им Дегаева, вот что пишет о семействе Дегаевых и о той атмосфере, в которой воспитывались братья Сергей Петрович и Владимир Петрович Дегаевы:
«По описаниям мемуаристов, эту семью отличал дух тщеславия. Мать, Н. Н. Дегаева, дочь известного историка и писателя Н. А. Полевого, насаждала культ исключительности своих детей. В доме царила атмосфера необычайности и чрезвычайности. Все были высокого мнения друг о друге и готовились стать знаменитостями. Одна дочь считалась талантливой актрисой, и от нее ожидали громкого успеха, по другой дочери, с ее слов, страдал не кто-нибудь, а П. Л. Лавров, двум сыновьям предназначалась романтическая карьера на революционном поприще, поэтому в дом зазывались руководители „Народной воли“. Отзывались они о салоне Дегаевых сдержанно».
59
Я.В. Стефанович — член Исполкома «Народной воли», который был приговорен на процессе «17-ти» в апреле 1883 года к восьми годам каторги. Кстати сказать, в исторической литературе о народовольцах до сих пор нет однозначного мнения о том, был ли Стефанович предателем, или его оговорили. Советский исследователь деятельности «Народной воли» Н. А. Троицкий осторожно пишет по этому поводу, что к числу предателей, которых царизм использовал при устройстве судебных процессов, «…может быть, следует отнести и Я. В. Стефановича, который еще до суда (по делу „17-ти“) затеял сомнительные переговоры с директором ДП В. К. Плеве, оговорив при этом члена ИК Ю. Н. Богдановича, а возможно, продолжал сношения с ДП и после суда». Тем не менее он считает, что «вопрос о предательстве Я. В. Стефановича нельзя считать решенным окончательно. Многое в нем (вплоть до главного: оговор или предательство?) остается неясным».
60
Сын польского шляхтича, Мирский покушался на Дрентельна, чтобы доказать предмету своего обожания Елене Кестельман, что он нисколько не хуже Степняка-Кравчинского, убившего шефа жандармов генерала Н. В. Мезенцева.
61
Больше всего историка потрясли мотивы, толкнувшие Мирского на предательство: «Мотивы мелко эгоистичные, ничтожные. Маленькие льготы в режиме, послаще пища, получше табак и чтение книг. Вот и всё. Даже не верится, что это так». Несмотря на «поблажки» в режиме, Мирский заболел в тюрьме цингой и в июле 1883 года был отправлен для отбытия наказания на каторгу в Сибирь. Он дожил там до революции и в 1917 году даже прислал свои воспоминания в редакцию «Былого», в которых, естественно, не допустил и намека на свое темное прошлое.