В какой-то мере — новый спектакль. Записали здесь на ТВ. По-моему, получилось очень неплохо. Хотя мы смотрели только кусочки.
Вот, уже 9 лет играем! Ничего себе!
Звонил Толик Кр., прилетят с Ниночкой к нам в гости на несколько дней, сюда, в Ригу.
Ездили сегодня к морю. Шел дождь, мы бродили под зонтиком по пляжу. Читаю пьесы. По уговору с М.Н. должен поставить что-то советское в следующем сезоне. Массу прочитал. Нет ничего, что бы сразу остановило на себе. Хотя многое из того, что прочитал, можно ставить... а можно и не ставить.
Проза открыла закрома, стали печатать то, что не печатали в годы «застоя», — оказалось, есть (была) литература честная, сильная, мощная... только ее не печатали, не давали читать. Пьес таких не оказалось... Драматурги не хотели писать «в стол» (как, например, Трифонов). Сейчас самая большая моя проблема —пьеса! Время поджимает — надо заявлять название — что делать? Понравилась «Кукла» Басаргина... думал над ней всерьез... Во-первых — актриса? Нет на главную роль... Во-вторых — хочется сейчас про другое...
Читаю вот Битова, «Пушкинский дом» (повезло), вот ведь! Ну, как? Ну, что после этого? Так и ставить надо «Пушкинский дом» — наверное, так. А.А. так и поступит.
Тяжелые дни, тяжелые. Как не хочется ошибаться, а так это просто... Забываюсь временами. Особенно тут — гастроли, спектакли и проч. Но стоит только остановиться — и чувствую в сердце тоненькую такую тоску, предчувствие такое — ах... Пьеса, пьеса, пьеса! Как заклинатель змей. Страх такой, что где-то рядом — она, а я — не вижу, и кто-то другой схватит.
12 июня 1987 г. Рига.
Длинный день. Не было спектакля. Ездили в гости к Маргарите Павловне Петровой и Владиславу —это наши давние добрые друзья... поклонники (еще с тех гастролей 75-го года). Все эти годы писали нам, и довольно часто. Вообще люди пишущие. Ехали долго на трамвае (торт, цветы).
Впечатлений вагон. Целый день думаю... что это? как это? Как они сохраняются, выживают в этом неприспособленном мире. С точки зрения среднего здоровья, обыкновенного человека — просто больные люди, ненормальные, потому что совсем ни на кого не похожи... Интересы, ценности — странные... Даже описать их почти невозможно, по крайней мере мне не удастся ни за что.
М.П. — 86 лет. «Человек трудной судьбы», как писали у нас до недавнего времени о тех, кто сидел. Она сидела дважды: в 37-м и 47-м. Жена «врага народа». Врач. Ум совершенно ясный. Память прекрасная. Читает наизусть Игоря Северянина. Да как читает! Как говорит, как рассказывает... этап, пересылочный лагерь, уголовники и т. д. Судьба страны. Время. Я смотрел на нее и думал: мы занимаемся только схемами. Пустыми изжитыми моделями, варьируя их то так, то эдак. Нет, нет... ничего подобного мы сыграть не умеем. Просто даже не подозреваем, что сыграть нужно это. Не конкретно тему сейчас имею в виду (хотя и тему тоже, в конце концов, когда-то нужно), но уровень, глубину, широту, объем человеческого космоса... В том-то и дело, что, столкнувшись с неординарным, мы привычно сбрасываем это на психическую аномалию и спокойно отправляемся в привычные «схемы», к знакомым и таким понятным «моделям».
Мы знаем, что «болезнь» — большое и разнообразное пространство, болезни бывают разные, и этим занимается медицина, а здоровье (психическое) для нас как бы уже не имеет пространства. Здоровье — нечто константное. Однотипное. Делящееся лишь на хрестоматийные «характеры» (холерик, сангвиник и проч.). Грубо так выглядит.
Болезнь иногда востребуется нами (сюжетно, чувственно и т. д.), но только иногда... В общем-то, это патология, и пользоваться ею почти неприлично. Даже не почти — твердо: неприлично. Так и говорим: «Это же — патология!». (В этом уже оценка, всегда негативная.) В пространстве же «здоровья» пользуемся точкой (пространства нет), в лучшем случае — пресловутый «характер». То есть точка с вектором — эпитетом — прилагательным.
Но ведь это щель. Щелочка! Ускользает целый Мир. Остается — функция. Мираж. Тень человека. Пространство душевного здоровья имеет структуру атома и так же безгранично, как мир... Уцепив даже несколько «связей» внутри этой структуры, надо чувствовать (эмоционально ощущать) бесконечность. Такую схему нарисовать невозможно. Можно ухватить лишь кусочек реалии, но искусство не в этой реалии, искусство — в ощущении бесконечности, в единственном счастье передать это ощущение.
Получается те-о-ре-ти-чес-ки и туманно... Но, мне кажется, я говорю о конкретных вещах. Я говорю об ограниченности (мягко говоря) того, что мы называем реализмом. То, чем мы занимаемся, — не реализм. Это — житие по лекалам. Более талантливым оказывается тот, кто научился ловко тасовать лекала, как карточную колоду. Дела нет, что лекала — плоские, и мир — трехмерный (трех ли?).
Двухкомнатная квартира завалена бог знает чем. Склад (костюмерный цех и реквизиторский вместе). Свалка. Ненормальная старуха на кривых ножках, блестящие глаза, светлые, аккуратно крашенные волосы. Временами красавица. Стихи. Судьба. Сталин, Берия. Лагеря. Война. Мужья. Болезни. Юность. Гимназия. Омск. Сибирь. Старинные фотографии. Письма Горбачеву. Партия. Надежда. Театр. Артистка. Владислав. Приемный сын. Пережил ленинградскую блокаду. Умирал. Спасала. Избиение. Влюблена! Пишет стихи (читает здорово). Он ей говорит (любимый): «Я вас боюсь!»
Или мы научимся играть бесконечность, или все мертво. Бесконечность — конкретную, каждый раз.
14 июня 1987 г.
Ночь. Пришли после «Царской охоты». Пили чай.
Во время спектакля несколько раз замечал себе: «Вот, надо записать ощущение... Это так важно, надо записать...» А сейчас сел и думаю: как же это записать... и вообще — что это такое, что нужно записать. Возникало нечто... какие-то прорывы... проколы... (не знаю, хорошо для спектакля или плохо... во всяком случае — непривычно).
Вдруг расширялось (разрывалось) пространство, зал, сцена сливались, виделась глубина колосников, видел как бы весь театр снаружи — мертвый серый дом среди большого старинного города... такой же серый и молчаливый, как все другие... но вот же... внутри притаилась тысяча человек, и все — все пристально-молчаливо всматриваются в яркое световое пятно... в пятне стоит моя Таня (и я тоже вместе с толпой всматриваюсь в нее) и что-то говорит мне, но не совсем разбираю, вернее, не стараюсь даже разобрать, вникнуть в смысл, он кажется мне знакомым и в общем-то известным, — в эти секунды (вот главное) испытываю пронзительное счастье, ничем не объяснимое и в то же время (в те же секунды) неизъяснимую тоску, печаль, наверное оттого, что слышу, как летят секунды... вот-вот все рассыплется, кончится луч света, Таня, ее прекрасное лицо, слова... Я отвечаю ей подсознательно, ловлю реплики, очевидно, вкладываю определенный смысл в каждую фразу... Но думаю совсем о другом (то есть совсем не так, как учили: «внутренний монолог» мой — фиктивен). Однако эта фикция — есть мой материал игры. Вот велосипед, сегодня мною изобретенный, — материал игры. Где его брать? Как растить в себе на каждом спектакле — не знаю. Но убежден, что им не может быть слово, текст пьесы. Вот до чего договорился, вот до чего додумался сегодня — текст не может быть материалом игры!
По второму разу перечитываю Андрея Битова «Пушкинский дом». Если бы была возможность, перечитал бы и в третий (надо отдавать книгу).
Мощный роман! Русский роман! Русский в самом глубинном значении. Некоторые пророчества меня просто потрясли! (Написан где-то в конце 60-х годов.) Попробую выписать хоть несколько фраз, хотя и бессмысленно... Только в целом и только в процессе он существует окончательно.
«...Человечество было бедным и прокармливало себя трудясь, не расковыривая купола природы, стоя у дверей ее скромно и не помышляя о грабеже. Оно могло, подголадывая, накормить «от пуза» нескольких там князей и церковников, их было не так уж много, и эта социальная «несправедливость» ничтожна, если учесть, что разность эта необходима человечеству для основания культуры. Накапливая излишества, они невольно создавали образ возможности. Никакое равенство не возведет храмы и дворцы, не распишет их, не украсит. /... / Из обеспеченности возникла подготовленность, из подготовленности — способность ценить, из способности ценить — уровень культуры. Никак не наоборот. Культуре нужна база, богатство. Не для удовлетворения потребностей художника — а для подлинного спроса. Эту пассивную, почти биологическую, роль аристократии, такую очевидную, понимать уже поздно. Никому сейчас почему-то в голову не приходит, что сумасброд маленького княжества очень, по-видимому, понимал в музыке, если у него «работали» Гайдн или Бах. Что Папа понимал живопись, если выбирал между Микеланджело и Рафаэлем...»