«Хо мил ву? (ты кто?)», — услышал я оттуда. Ответил по-чеченски: «Я… Зелим… щича убило». «Ползи к нам, голову не поднимай».
И тут позади послышалась русская речь. Я свалил с себя тело Ахмеда, перехватил автомат и обернулся. Над краем канавы, совсем близко от меня, стояли люди с оружием.
Первую зачистку в Урус-Мартане делали второпях. Чтобы боевики не успели укрепиться в домах, когда настанет ночь. Наутро сделаем новую зачистку, уже по полной программе. Стреляли по окнам, потом врывались в дома. Заходили в комнаты по правилу: сначала бросаешь гранату, потом идешь сам. В некоторых домах были женщины, дети, старики. Убивали. Попадались раненые и прячущиеся боевики. Расстреливали. Были и девушки, ничего так, вполне подходящие. Но сегодня было не до этого. Пока убивали всех, днем разберемся, настроения вкушать плоды победы не было.
Уже вечером шли вдоль канавы по краю села. На дне заметили какое-то копошение, вскинули автоматы. Тут заполыхал стоящий рядом сарай, огонь осветил округу и я увидел… в стоящем на дне канавы, по колени в грязной воде, боевике с автоматом было что-то знакомое…
Так мы стояли и смотрели в глаза друг другу, и наши измазанные лица озарялись пожаром. Целую секунду, которая длилась больше, чем вечность. Мы успели вспомнить себя, от первого лета в песочнице до последней зимы, все наши игры и разговоры. Когда-то мы были так же измазаны, потому что возились в глине на краю совхозного поля. А еще вечерами мы пекли на костре картошку и блики костра так же играли на наших лицах. Мы вспомнили все, и даже главное, что мы всегда были одним целым. Мы были едины друг с другом, и в счастливой щедрости своего единения принимали в себя и эту вселенную, со всеми населяющими ее существами. В целом мире не было никого, кроме нас, ничего, кроме нашей игры. Звезды, солнце и луна, земля, ее реки, поля, леса и горы — были созданы для нас. И другие дети, они играли с нами, и каждый тоже включал в себя целый мир. И еще был Он, тот, кто позволил нам играть, Он был в душе каждого и в сердце каждой пылинки. И знать это было счастьем.
И это ничего, что за спиной одного из нас стояли несколько бойцов ОМОНа с автоматами, а у поворота канавы другого прикрывали вооруженные ополченцы.
Просто такая была игра.
Эта секунда, она прорвала плотную ткань времени, она затянула весь мир в черную дыру, прошлое, настоящее, будущее слились в едином зареве, но огонь больше не плясал на наших лицах, он застыл, как электрический свет, словно кто-то делал фотоснимок, и на нем нам предстояло жить вечно. Секунда все длилась и длилась…
Тот из нас, кто выстрелил первым, написал эту повесть.
Сумасшедшая драгоценность
Слишком много историй начинается в кафешках, разбросанных по всему опутанному паутиной неоновых огней, сырому и промозглому городу. Может быть, именно поэтому. Во влажности отравленного ленинградского воздуха они кажутся охотничьими домиками, почтовыми станциями, стоянками первобытных племен на их бесконечном пути по вечной мерзлоте, в ледниковую эпоху, следом за кочевьями мамонтов.
Когда-нибудь археологи далекого будущего раскопают наши стоянки. И по найденным артефактам составят свое мнение о нас. Тех, кто жил в третьем ледниковом периоде.
И соискатель ученой степени напишет: в эти суровые времена люди должны были каждое утро вылезать из своих многоэтажных пещер, по подземным тоннелям и мокрому асфальту путешествовать в другие пещеры, заставленные железными и пластиковыми коробками, чтобы добыть себе еду, одежду и жидкость, которую они заливали в разноцветные самодвижущиеся телеги. А еда, одежда и эта жидкость нужны им были для того, чтобы в теле хватало сил, чтобы оно не мерзло под северными ветрами, чтобы каждое утро оно могли путешествовать в другие пещеры, заставленные железными и пластиковыми коробками. И еще у них была странная иерархия. Те, кто добывали себе еду и одежду в пещерах, заставленных пластиковыми коробками, считали, что им повезло в жизни. А другие люди, из пещер с железными коробками, много пили согревающих напитков и о жизни своей старались вообще не думать. Но вечерами и те, и другие собирались маленькими стадами в местах, которые они называли «кафе», со стеклянными витринами, барными стойками и столиками на каменном полу. Там они влюблялись, ругались, встречались и расставались, дружили и враждовали. Иногда из кафе выходили парочки особей противоположного пола, чтобы в какой-то из многоэтажных пещер появился на холодный свет ледниковой эпохи новый кричащий детеныш этих первобытных людей. Почему? Потому что на улице холодно, а в кафешках тепло, и разливают горячую воду, коричневую от добавленного в нее порошка из сушенных тропических плодов. Наверное, поэтому именно в кафешках начинались их истории.
Девушке, сидящей за столиком передо мной, 17 лет. Высокого роста, с вьющимися светлыми волосами, голубыми глазами. Подростковая угловатость в фигуре и мальчишечье выражение на лице. В самом начале разговора я предложил ей на выходные приехать ко мне в гости, и она поспешно согласилась. Может, думая, что если откажет — я подумаю о ней как о малолетке, а она не малолетка, у нее уже был секс, и она спокойно может приехать к взрослому седеющему мужчине, сразу домой, и трахаться с ним, да, она уже взрослая.
Мне трудно было удержаться, чтобы не представить себе, как я стяну с нее обтягивающие джинсы, поставлю на коленки, слегка раздвину ее длинные ноги и войду сзади. Натягивая бедра руками буду долго и ритмично трахать, не обращая внимания на ее всхлипы и стоны, думая о своем. Повторяя, как обычно, в уме таблицу умножения. Вычисляя, с какой скоростью изменяется наклон земной оси. Она что-то говорила, я смотрел на ее двигающиеся губы и видел, как после своего первого оргазма, предложу ей взять смягчившийся член в рот. И она возьмет. Будет послушно и старательно сосать и совершать нелепые, смешные движения языком, показывая, как она опытна. Никто не догадается о том, что девочка делает минет в третий или четвертый раз за свою жизнь. Она будет сосать, а я смотреть на ее белокурую головку, и член будет снова твердеть.
Давно заметил, что при первом знакомстве больше говорит тот, кто чувствует себя менее уверенно, хочет понравиться другому и поскорее произвести на него впечатление. В этот вечер много говорила девушка, успевая при этом пить один за другим коктейли Bloody Mary. Она неспокойными глазами старалась перехватить мой взгляд и все время что-то спрашивала, как будто боясь, что наступившая тишина будет невыносимой. Я пил кофе маленькими глотками, отвечал короткими фразами и вежливо улыбался.
— А какую музыку ты слушаешь?
Вопрос из специального сборника «Когда больше не о чем говорить».
— Разную.
— Ну, какую? Например?
— Классику, рок. Все, кроме попсы и рэпа.
— Ой, правда? Я тоже рок слушаю! У меня большинство знакомых такое слушают, такое! А мне от этого просто тошно. Я люблю «Металлику», а из наших «Сплин» и группу «Пилот». Ты слышал группу «Пилот»? Наверное, не слышал!
— Слышал. Мы с Ильей Чертом знакомы были. Это их вокалист.
— Что, действительно? Вот круто! Это здорово, что ты слушаешь рок. Потому что меня мало кто понимает.
Времена повторяются. Снова подростки, слушающие рок-музыку, остались в меньшинстве и выделяются в среде своих сверстников. Я вспомнил о том, как это было уже почти два десятка лет назад.
В маленьком провинциальном городке национальной окраины России нас, рокеров, было всего несколько человек. Да, тогда называли рокерами не мотоциклистов без глушителей, а фанатов рок-музыки. Потом рокерами стали мотоциклисты. А потом мотоциклистов стали называть байкерами. А тех, кто слушает рок, вообще перестали как-нибудь называть. И еще байкерами стали называть себя велосипедисты, и вообще стало ничего не понятно.