— А правды не добьешься! Выпорют, да в острог!
— Выжигают их теперь в других местах, как вшей из рубахи!
— Они ни в огне не горят, ни в воде не тонут. У них в большую сумму все застраховано. Спалят, опять выстроятся, да еще получше прежнего!
Высчитали все. Помолчали. Грамотей свернул прокламацию и подумал вслух:
— Разя к Григорию Миколаичу сходить, показать эту гумагу и посоветоваться?
Не одобрили. И тут сомнение:
— Человек он хороший, правильный… Это верно! По-божьи живет. А только как сказать? Свой своему поневоле брат — говорит пословица. Когда мы просили его жалобу на старую барыню подать — все-таки отказался. Знать не знаю, и ведать не ведаю!
— Да ведь как сказать? Чти отца и мать твою! — сказано… А тут надо бы руку на родную мать поднять… Сам он земли барской взял себе только восемь десятин и работает. Значит, никому не обидно, правильно… Так бы оно и пришлось по восьми десятин на душу, если бы всю барскую землю поделить обществу нашему…
— Поболе еще, пожалуй, вышло бы!
Начинали высчитывать. Дело трудное. Путались и спорили, деля воображаемую землю на души. Сколько душ? Кому не стоит давать? Как быть с душами за рекой: правильно ли на эти луга замураевские мужики свою претензию имеют?
Столько жгучих вопросов поднимается, что и сейчас готовы уже подраться.
— А вы, дураки, не орите! Не ровен час, кто мимо из начальства пройдет! И земли еще не получили, а словно пьяные орете! Вот поедет мимо урядник, он покажет вам землю!
— Ты, Митрич, эту гумагу изорви и брось! Оно спокойнее…
Так рассуждали степенные мужики солидного возраста, из той породы, которую революционеры называли «несознательной».
Но теперь почти в каждом селе имелось по несколько экземпляров «сознательных»: это — ребята, побывавшие на стеклянных и суконных фабриках, на зимних заработках в городе, успевшие там набраться от пропагандистов азбучных истин революционной премудрости и всяких хлестких демагогических лозунгов. Такие распевали уже «Вставай, подымайся, рабочий народ!»[563] и сочиняли частушки на злобы деревенской жизни:
Степенные мужики называли таких «хулиганами», «озорниками». Нарождался новый тип полумужика-полурабочего, оторвавшегося от земли, но еще не проглоченного городом и фабрикой. Этот тип входил в мужицкую жизнь клином, который вбивался жестоким законом экономического разложения мужицкого хозяйства. Вместе с ним уходила из крестьянского мировоззрения легенда о том, что до царя правда не доходит, а как только дойдет, то все в крестьянской жизни переменится: правда восторжествует, и зло будет наказано царем — помазанником Божиим…
Евгений Чириков.
Белград, 1931 г.
Книга пятая
Бабушка с Наташей собирались уже выехать из Алатыря в Никудышевку, когда совершенно неожиданно приехал старший внук, Наташин брат, Петр Павлович Кудышев.
Больше двух лет он уже не появлялся в родных палестинах. Он вообще как-то отщепился от родной семьи. Писать ленился, на письма не отвечал и никакого притяжения к отчему дому не обнаруживал…
И вдруг, когда о нем отвыкли и думать, прикатил.
Не узнали его.
Подъехал к крыльцу извозчик: в пролетке — высокий и статный господин в военной форме. Удивленно рассматривает дом, точно не узнает или ищет. Старик Фома Алексеевич увидал это в окно и пошел доложить бабушке:
— Ваше сиятельство! К нам прибыли вроде как офицер.
— Ну, поди встреть! Спроси, что ему угодно. Наташа! К нам кто-то приехал.
Звонок. Тихий разговор с Фомой Алексеичем в передней. Наташа выглянула туда через щелочку приоткрытой двери: не узнала! Какой-то молодой, красивый, в военной форме… Посмотрелась в зеркало, поправила прическу и вышла.
— Вам кого угодно? — смущенно спросила Наташа, краснея под нахальным взглядом молодого офицера.
— Наталию Павловну Пенхержевскую!
— Петя?!
— Ну да! Я!
Наташа даже не поцеловалась с братом, а, радостно смеясь, закричала в дверь:
— Бабуся! Петр… Петя приехал!.. Почему ты в военной форме? Тебя положительно не узнаешь!
Наташа не без смущения поцеловалась с братом. Точно и не брат с сестрой, а просто хорошие знакомые. Как откормленная утка, выплыла бабушка и вытаращила глаза:
— Что такое?!
Бабушка, как мы знаем, недолюбливала этого внука, называвшего ее когда-то и «бегемотом», и «крокодилом». Но тут все было позабыто и прощено. Бабушка даже заплакала от волнения.
Конечно, отъезд был временно отменен по случаю этого исключительного события.
— Вы меня не узнали, а я наш дом не узнал. Что вы, какую-то чучелу гороховую сделали?
— Почему чучелу? — обиженно спросила бабушка.
— Да уж очень дико раскрасили…
— Ты лучше объясни, почему ты в военной форме? — спрашивали бабушка и Наташа, разглядывая военного красавца.
— Тебе очень идет военная форма… Но почему?
— Я бросил университет. Сейчас отбываю воинскую повинность, а затем буду служить царю и отечеству: в военную академию хочу…
Одет франтовато. Все на нем в обтяжку, блестит, скрипит, бренчит. Голова острижена бобриком. Усики стрелками. Позванивают шпоры на лаковых сапогах:
— Я в конной артиллерии…
И бабушка, и Наташа не наглядятся на родовитого красавца с таким румянцем загара на щеках, что лицо кажется сделанным из старой слоновой кости.
— Знаешь, Петя, на кого ты похож?.. На Вронского из «Анны Карениной»!
Петр Павлович приятно ухмыльнулся и подтвердил:
— Представь: то же самое мне говорили уже три девицы… А кстати, Людочка Тыркина замужем, конечно?
— Нет. Почему ты этим интересуешься?
Петр Павлович не ответил. Только встал и, ходя, начал напевать:
Оборвал и вспомнил об отце с матерью:
— Ну, а что слышно о милых родителях? Папа все революционно воркует?
Дали ему письмо Леночки. Показали фотографии, присланные из Архангельска.
Прочитал письмо и произнес:
— Десять тысяч тяпнули! Это недурственно!..
Бабушка с Наташей не догадались, что это восклицание Петра Павловича относилось к тому месту письма, где сообщалось о продаже портрета одного из предков, а может быть, не придали этому никакого значения, между тем в тоне восклицания весьма явственно слышалась и зависть, и рождение внезапного озарения:
— Это не-дур-ственно…
В тот же вечер потащил Наташу к Тыркиным. Там появление военного красавца произвело потрясающее впечатление. Когда-то Людочка была влюблена в Петра Павловича, да и он как будто бы таял от ее прелестей. Эти прелести теперь были в полном расцвете. Не то кустодиевская купчиха, не то малявинская баба!..[565] Оба с восхищенным изумлением поглядывали друг на друга, Людочка вспыхивала зарницами, и пышная грудь ее напоминала землетрясение…
Да и немудрено: конный артиллерист прямо простреливал бедную Людочку своими упорными взглядами в одну, а вернее сказать — в две точки, отчего Людочка испытывала такое чувство, словно качалась на качелях, и даже покрывалась сыростью от трепетной взволнованности. Налицо имелись все признаки «роковой встречи»…
Что касается купца Тыркина и его законной супруги, Степаниды Герасимовны, так сразу было видно, что с их стороны никаких препятствий не имеется, а совсем напротив.
563
Стихотворение Руже де Лиля впервые было опубликовано в переводе П. Л. Лаврова в журнале «Вперед!», выходившем в Лондоне. Авторское заглавие «Новая песня» не прижилось; песня стихийно стала именоваться «Марсельеза», на мотив которой поется.
564
А. С. Пушкин. «Евгений Онегин» (VIII, XXIX).
565
Малявин Филипп Андреевич (1869–1940) — художник, один из видных мастеров модернизма. Славу ему принесли экспрессивные образы крестьянок («Вихрь», «Бабы»), которые воспринимались как символы России.