И вдруг наступающих нагоняет конный — взмылена лошадь, возбуждено до предела лицо.
— Назад! Ворошилов приказал.
В цепях недоумение. Как же так? Противник бежит, его надо гнать.
Однако вскоре все разъяснилось. Немецкое командование, видя, что наступление передовых отрядов не удержать, решило бросить главные силы на фланги, чтобы, пропустив нас поглубже в свой тыл, захлопнуть кольцо и разгромить.
Поздно ночью к Клименту Ефремовичу прибежал пожилой казак с соседнего хутора и сообщил: немцы лавиной движутся по линии хуторов Красный — Бородин, тайно накапливаются вдоль Северного Донца, по балкам, устанавливают много пушек. Ворошилов, для которого подозрительным показалось столь поспешное отступление противника из Гундоровской, разгадал замысел врага, приказал немедленно, пока не поздно, отойти к Каменской.
Ловушки не получилось, командование армии предотвратило катастрофу.
Эшелон за эшелоном проходили через Каменскую: шли бронепоезда, составы с боеприпасами, ценнейшим оборудованием, проплывали теплушки, приспособленные под жилье. Они направлялись дальше на Лихую. А кольцо немецких войск вокруг украинских армий и наших отрядов сжималось все туже и туже.
Под оглушительные разрывы снарядов и людской крик в одном из вагонов, стоящих на путях, К. Е. Ворошилов проводил экстренное совещание. Тут находились председатель ЦИК Донецко-Криворожской республики Артем (Ф. Сергеев), руководитель Донецких революционных отрядов Е. Щаденко, комиссары А. Пархоменко, Б. Магидов и другие.
На повестке дня один вопрос: задержать наступление немцев, вывести все эшелоны в Царицын. Решалась и судьба наших Донецких отрядов. Совещание единодушно решило: Донецким войскам отступать вместе с украинскими частями. Другого выхода нет.
Значит, надо покинуть Каменскую, оставить врагу родной дом, все то, что с таким трудом успели сделать за первые месяцы революции.
Не одно сердце тревожно ныло в те минуты, не в одной голове толпились роем страшные мысли: «Правильно ли мы поступаем? Так ли надо? А быть может, лучше остаться здесь и, защищая завоевания Октября, погибнуть с честью, чем отступать в неведомые дали?»
Много было и споров: горячих, жгучих, как огонь, принципиальных. Но долго рассуждать не могли — немцы у окраины Каменской готовятся к последнему прыжку. Обозленные неудачей, они рвутся теперь к Лихой, пытаясь преградить путь ползущей на северо-восток многочисленной армии.
В это время пулеметная команда и наши отряды стояли в окопах на левом берегу Северного Донца. Надо задержать неприятеля хотя бы еще немного, пока не уйдут последние эшелоны. Только тогда красногвардейцы могут отойти.
Медленным, неторопливым шагом командиры обходят окопы. Бойцы занимаются своим делом: одни просматривают и чистят оружие, другие набивают патронами пулеметные ленты, а некоторые, расстелив по-домашнему на дне окопа платок, ряднину, подкреплялись перед боем.
Впереди, за изгибом траншеи, мелькнула белая женская косынка, и я невольно ускорил шаги. Кто это? Подхожу и вижу перед собой молодую, красивую женщину. Сидит и набивает пулеметную ленту. Проворные, маленькие руки выполняют работу сноровисто и привычно. Заметив меня, женщина встала, вытянулась по-военному — каблучки потертых туфелек вместе, рука приложена к кокетливо повязанному платочку, — доложила:
— Пулеметчица я... то есть муж мой, Михаил Семикозов, а я при нем... вместе, значит... зовут меня Мария Семикозова.
Лицо женщины знакомо, но где приходилось видеть ее — не мог восстановить в памяти. И вдруг воспоминания нахлынули сразу: это та самая отважная пулеметчица, которая метко косила белоказаков, вызывая восхищение бойцов. Между прочим, говорили они не только о Марии, но и о ее муже Михаиле. У него привычка — не спешить открывать огонь. Лежит бывало, сжав зубы, и терпеливо ждет. Товарищи волнуются, требуют: «Бей же, сукин сын, а то все пропало!» Но Михаил молчит. И только когда белоказаки подлетят вплотную — начинает косить огнем, как серпом, под корень. Вот и жаловались на него товарищи, мол, дюже уж бесчувственный человек. Слов человеческих не понимает.
Вызвал Семикозова, спросил:
— Правду говорят бойцы?
— Правду, товарищ командир, — простодушно ответил он и уже сердито добавил: — Им абы стреляй, а то, что потом будет, дядя отвечай. У кого кишка тонка, пускай не суется в бой.
Удивительна история этих двух молодых людей — Михаила и Марии, ставших только несколько дней назад Семикозовыми.
Записался добровольцем в отряд Михаил, но не захотела отставать от него и невеста.
— Пойду с тобой и все. Буду воевать, — настаивала она. Михаил только незаметно улыбался: блажит девка, а покажется беляк — не сыщешь.
Но, к удивлению, Мария в первом же бою повела себя бесстрашно, даже после попросила научить ее стрелять из пулемета. И снова улыбнулся парень, но стал учить. А когда однажды в расчете выбыл первый номер и Мария легла за пулемет, разинул рот от удивления — била его невеста поразительно точно, как самый заправский пулеметчик. С тех пор она не разлучалась с Михаилом. Теперь Мария молча, теребя кончик платка, стояла передо мною. Опомнившись, лихо тряхнула кудрями:
— Прошу разрешить остаться с мужем, товарищ командир!
Такую напрасно пугать смертью, трудностями походной жизни — ведь все равно останется со своим Мишей.
— Ладно, оставайтесь при. пулеметной команде. А платок надо снять — демаскирует.
— Есть, товарищ командир, снять платок.
Только закончили разговор с пулеметчицей, как на огневых позициях батареи Солдатова послышались шум, веселое оживление. Это пришли с ближайших хуторов женщины — делегатки от всех жителей. Принесли объемистые узлы — куличи, крашеные яйца, куски сала.
— Как же так, пасха, а наши защитники и не откушают?
Развязали узлы, гостеприимно угощают, передают просьбу: не пускать немца в их хутора.
Такие же делегации прибыли и в другие отряды. Всюду слышатся одинаковые просьбы — не пускать к ним в хутор неприятеля.
Молча шагаю по траншее. Мимо проплывают лица бойцов — старые и молодые, испещренные морщинками видавших виды солдат-фронтовиков и безусые лица юнцов.
Навстречу, с высотки, комом скатывается красногвардеец:
— Товарищ командир, смотрите!
Прикладываю бинокль к глазам и почти у самых окуляров замечаю черную тушу ползущего бронепоезда. Не доходя немного до моста через Северный Донец, поезд остановился, и из бронированных вагонов, будто цыплята из-под наседки, сыпанули пехотинцы: рассредоточиваются, на бегу образуют цепи. Над плоской, угловатой башней бронепоезда вспыхнуло белое облачко дыма, и сразу же над головами просвистел снаряд. Словно по сигналу, открыли беглый огонь по нашему переднему краю немецкие батареи. Снаряды густо ложились вокруг, засыпая окопы горячей землей.
И не успели отгреметь последние разрывы, как бросились в атаку из ближней балки немецкие уланы. Пластаясь по ветру, летят вихрем застоявшиеся грудастые кони, сверкают на солнце поднятые над головой прямые прусские палаши. При виде этой мчащейся навстречу смерти массы войск душу сосет беспокойная мысль: «А вдруг наши бойцы не выстоят, дрогнут и побегут?» Но эта мысль появляется только на мгновение. Вот уже заработали первые пулеметы, загрохотали залпы винтовок. Командир батареи Солдатов, выкатив орудия на прямую наводку, готовился встретить врага картечью. Выстрел — и с громким его эхом сливается свист летящих снарядов.
Там, где мгновение назад катилась вражеская лавина, теперь сплошное месиво барахтающихся тел. Передние ряды поворачивают, падают под разящими ударами свинца и стали, а задние продолжают двигаться по энерции вперед, давят своих.
Наступавшая по левому скату пехота залегла. В ста метрах от нас корчились в муках сраженные уланы.
Подобрали только двух раненых улан, лежавших поближе к окопам. Рядовых Клянца и Мюллера привели в окопы.
— Чем объяснить, что вы, уланы, бросились в атаку, когда еще пехота не вышла на исходный рубеж, и скакали по-парадному? — спросил один из командиров, успевший за время мировой войны немного изучить немецкий язык.