Принцип согласия позволил правоведам в той или иной части мусульманского мира по прошествии времени если не в теории, то на практике модифицировать законы, приспосабливая их к меняющимся обстоятельствам. В этом правоведам способствовал ими же установленный принцип даруры, то есть необходимости. Даже в Коране есть аяты, которые иногда прямо, иногда в завуалированной форме позволяют в случае необходимости делать то, что в других условиях было бы запрещено. Принцип необходимости в том виде, в каком он разработан юристами, применяется двояким образом. Применительно к отдельным лицам речь идет о тяжелом положении, в котором данное лицо может оказаться. Скажем, мусульманин вправе есть свинину или падаль, чтобы не умереть с голоду. Мореплаватель может выбросить за борт имущество другого мореплавателя, если их корабль перегружен и вот-вот пойдет ко дну. Во втором случае необходимость относится не к личным невзгодам, а скорее к условиям социально-экономического — и политического, добавят некоторые — характера. Однако принцип даруры имеет границы. Для индивидуума они определены четко и недвусмысленно: так, ради спасения жизни мусульманин вправе есть свинину, но не вправе совершить убийство. Социальные границы более размыты, более спорны и, разумеется, более актуальны.
Среди тех, кто отверг суннитский взгляд на вещи, самой влиятельной является шиат Али, фракция или партия Али, крупнейшая раскольническая группировка в исламе. В классическом суннитском представлении мусульманской общиной руководит Бог; Бог определяет ее правителя, а история общины воплощает для человечества Божественное предначертание. Для шиитов все исламские властители после отречения в 41 году хиджры Хасана, сына основателя их течения Али, — узурпаторы, мусульманский мир погряз в грехе, а история пошла по ложному пути. На практике сунниты и шииты отличаются друг от друга меньше, чем можно было бы предположить на основании их доктрин. Шиитам пришлось пойти на ряд компромиссов и мирно жить под властью правителей, которых они теоретически считали тиранами и узурпаторами. Сунниты со своей стороны вынуждены были пойти на уступки в части определения того, что делает правителя легитимным и справедливым, и принять ряд узурпаторов и тиранов, право которых на власть состояло исключительно в обладании военной силой, достаточной для того, чтобы захватить и удержать оную власть. Принять их означало признать их легитимность в понятиях шариата, а это в свою очередь означало, что подчинение им становилось религиозным долгом, а неподчинение не только преступлением, но и грехом. Тирания, согласно расхожему мнению, лучше анархии. Этот тезис красноречиво сформулировал богослов и философ XI века Газали:
«Что лучше: провозгласить, что кадии отзываются, что все разрешения не имеют законной силы, что нельзя законным образом заключать браки, что все государственные акты повсеместно объявляются ничтожными, и тем допустить, чтобы все население жило во грехе, — или же признать, что имамат существует на деле и потому, принимая во внимание существующие обстоятельства и веления времени, сделки и управленческие акты действительны?»[19]
Другие ученые мужи пошли еще дальше, утверждая, что любого правителя, сумевшего захватить власть и поддерживать порядок, следует признать и подчиняться ему, даже если он жесток или варвар, «ради блага мусульман и сохранения их единства (то есть их социальной интеграции)». От варвара и тирана до неверного — всего один шаг, но сделать его не так-то просто. Впрочем, желающие находились: с XI века арабские и персидские авторы цитируют максиму о том, что справедливый неверный правитель лучше несправедливого мусульманского, или, иными словами, что правление возможно при неверии, но невозможно при несправедливости[20], иногда нелепым образом приписывая соответствующую мысль Пророку. Чаще правоведы, для которых источник права — священный закон ислама, считают, что худший из мусульман предпочтительнее лучшего из неверных.
Со временем в среде мусульман возникли различные юридические школы, называемые мазхабами. Понятно существование отдельной школы у шиитов, но и у суннитов в средние века возникло несколько различных течений, четыре из которых существуют до сегодняшнего дня. Это маликитский мазхаб, который преобладает почти во всей мусульманской Африке за пределами Египта; шафиитский мазхаб, распространенный в основном в восточных арабских странах и среди мусульман Южной и Юго-Восточной Азии[21]; ханафитский мазхаб, пользующийся наибольшим влиянием в Турции, Средней Азии и на Индостанском субконтиненте; наконец, ханбалийский мазхаб, господствующий в Саудовской Аравии. Расходясь по многим второстепенным и по некоторым важным пунктам, они признают друг друга мусульманами и полагают, что различие их взглядов не выходит за рамки допустимого. Существует даже изречение, приведенное впервые Абу Ханифой, основателем ханафитского мазхаба, и возведенное к Пророку, которое гласит, что «различие мнений внутри моей общины есть знак Божественной милости»[22].
В большинстве законодательных систем все деяния разделены на две категории — дозволенные и воспрещенные, или, в том, что касается религии, — заповеданные и заказанные. Исламское право, регулирующее и религиозные, и мирские дела, подразделяет деяния на пять категорий, которые можно обозначить следующим образом: 1) обязательные, заповеданные; 2) рекомендуемые; 3) дозволенные; 4) не поощряемые; 5) воспрещенные, заказанные. Первая категория подразделяется на индивидуальные и коллективные заповеди. Так, например, долг сражаться в джихаде — священной войне за ислам, есть коллективный долг общества в целом при наступлении, но при обороне он становится индивидуальным долгом каждого годного к строевой мужчины-мусульманина.
Обычно именно под знаком джихада мусульманские правоведы и рассматривают различные юридические коллизии, возникающие в результате взаимоотношений мусульманских и немусульманских властей, обществ и индивидуумов. Причина такой классификации ясна: мусульмане, как и христиане, верят, что данное им откровение предназначено всему человечеству, и их священный долг нести его тем, кому оно неведомо, и тем, кто его еще не воспринял. Эта обязанность на языке священного закона именуется джихадом, что обычно переводится как «война», но буквально означает «приложение усилий», «стремление». В последнее время джихад иногда трактуется в духовном смысле, но в классической литературе существовала только военная трактовка, и правоведы во всех подробностях рассматривали такие вопросы, как объявление, ведение и окончание военных действий, обращение с пленными и мирным населением, а также определение понятия «военные трофеи» и их дележ.
Исламское учение и, за некоторыми исключениями, исламская практика отвергают насильственное обращение в мусульманство, но в первые века хиджры власть исламского государства распространилась на обширные пространства с многочисленным населением, и литература того времени явственно отражает веру в то, что во вполне обозримом будущем весь мир или примет ислам, или перейдет под мусульманское управление. До наступления этого времени мир делится на две части: Дар уль-Ислам, Дом ислама, где господствует исламская власть и законы ислама; и Дар уль-Харб, Дом войны, где до поры до времени остаются у власти неверные правители. Обитателей Дар уль-Харб именовали харби.
Быстрые и обширные завоевания первых мусульман сделали огромное количество немусульман подданными исламской империи, в которой они некоторое время составляли большинство населения. Даже после того, как немусульма-не в результате обращения в ислам и ассимиляции лишились статуса большинства, они продолжали составлять среди мусульман значительные меньшинства. Когда же схлынула первая война завоеваний и между Домом ислама и Домом войны установилась более или менее постоянная граница, другие немусульмане из Дома войны стали прибывать на более или менее длительный срок в исламские земли, иногда как ученые или дипломаты, но обычно с торговыми целями.
19
Ал-Газали, Ал-Икшисад фи-л-и'тикад (Ал-Кахира, 1320 г. хиджры), с. 107; критическое издание под редакцией Ибрахима Агаха Чубукчу и Хусейна Атая (Анкара, 1962), с. 240. Этот пассаж неоднократно цитировали и обсуждали в научной литературе. См., напр.: G.E. von Grunebaum, Medieval Islam, 2nd ed. (Cambridge, 1957), pp. 291 ff.; Ann K.S. Lambton, State and Government in Medieval Islam (Oxford, 1981), pp. 110–111; H. A. R. Gibb, «Constitutional Organization», in Law in the Middle East, ed. Majid Khadduri and Herbert J. Liebesny (Washington, D. C., 1955), pp. 19–20; David Santillana, Istituzioni di diritto musulmano malichita (Roma, 1925), vol. I, p. 22; он же, «Law and Society», in The Legacy of Islam, ed. T. W. Arnold and A. Guillaume (Oxford, 1931), p. 302.
20
Cm.; Santillana, Istituzioni…, pp. 14–24; H. A. R. Gibb, Studies in the Civilization of Islam (London, 1962), pp. 141–144; B. Lewis, The Political Language of Islam (Chicago, 1988), глава 5. Полностью проблема легитимности и тирании глубоко исследована в книге Лэмтон State and Government.
21
А также, отчасти, и на Северном Кавказе. — Прим. пер.
22
I. Goldziher, Die Zähiriten: Ihr Lehrsystem und ihre Geschichte (Leipzig, 1884), S. 94 ff.; он же, Muslim Studies (London, 1971), vol. 2, p. 78; он же, Introduction to Islamic Theology and Law, trans. Andras Hamori and Ruth Hamori (Princeton, 1981), p. 48; A. J. Wensinck, The Muslim Creed (Cambridge, 1932), pp. 104, 112 ff.; J. Schacht, The Origins of Muhammadan Jurisprudence (Oxford, 1950), p. 96; он же, An Introduction to Islamic Law (Oxford, 1964), p. 67.