Я почти не сомкнула глаз, пытаясь найти успокоение в легком похрапывании Пьера. Десять раз за ночь я порывалась его разбудить, но так и не решилась. А ведь прерванный сон был моим любимым приемом для постскандального примирения, и я часто вызывала живой интерес своих читательниц, рассказывая о нем на страницах «Модели»: мужчина, разбуженный слезами — «Боже, как мне грустно, я хочу умере-е-еть», — мгновенно сдается: «Ну-ну, все забыто, детка, давай спать, ладно?»
Однако новая Полин не могла будить среди ночи безмятежно спящего человека — даже ради того, чтобы предложить помириться.
Около половины девятого, когда дети ушли в школу, я решилась вынырнуть из тревожного забытья и потащилась в ванную. Из зеркала на меня глянуло лицо Елены Чаушеску.
Я включила компьютер. В почте было 18 новых сообщений. Я пропустила 12, предлагавших увеличить мой пенис, поборов не слишком гуманное желание переадресовать их Пьеру (юмор — моя профессия), приняла приглашение на ужин к новому ухажеру Матильды (наша светская жизнь входила в обычное русло, вот и славненько) и с замиранием сердца открыла сообщение от Раф, своей начальницы-брюнетки, озаглавленное «Нунадоже».
Ку-ку, ПОП, получила твою заметку о Покемоне, увы, у нас возникли проблемы с версткой, не пройдет, too bad. Когда ты появишься в редакции? Хотелось бы минут пять почирикать с тобой, и Мими.
Все было плохо, очень, очень плохо. В последний раз у нашей двуглавой дирекции возникло желание «почирикать втроем» два года назад… в тот день, когда у Ирис де Будан навсегда отняли пропуск в VIP-столовую.
Я ответила, что буду послезавтра — нужно продумать стратегию защиты, — и всю вторую половину утра запихивала во все сливные бачки пакеты с известью, чтобы спасти нашу планету, — «простой гражданский поступок», как вечно повторяет метео-дама с TF-1, весьма достойная женщина, которую я в прошлой жизни считала полной дурой. После обеда я варила луково-картофельный суп для «Сострадательного милосердия», добровольной ассоциации матерей-домохозяек, которую мне горячо рекомендовала Жермена Крике.
День одиннадцатый
Праведность и неправедность — дело сугубо личное, никто не может сделать праведным другого человека.
Я незаметно посмотрела на часы. 22.45.
Господи боже ты мой.
Никогда еще я так не скучала в гостях.
Вернее, раньше я никогда не скучала в гостях. Даже самый дурацкий спор, например о трудностях передвижения по Парижу между каким-нибудь пенсионером и кхмером-хиппи из числа сторонников «зеленых», был мне интересен. Мне всегда удавалось подслушать полезную информацию, или удачное выражение, или пару забавных реплик, которые я потом с успехом вставляла в свои статьи.
Теперь же меня занимала одна-единственная мысль: можно ли потерять сознание от скуки в присутствии дюжины человек? Я отчаянно пыталась следовать разумному совету своей мамочки: «По этикету сидящему за столом в гостях следует изображать «дворники»: взгляд направо, улыбка — хахаха-надо-же; взгляд налево — хохохо-не-может-быть; поклевать из тарелки». Увы. Сидя между сладкоречивым адвокатом, рассуждавшим об экономическом спаде во Франции под вкуснейший тыквенный суп, и дантистом, прикидывавшим, у скольких из сотрапезников имеется кариес, я могла изображать лишь «дворники» вертикального действия, хлопая ресницами, чтобы не заснуть.
На тарелке лежал кусок дичи.
Филе косули.
Кошмар. Вырезка из мамы Бэмби, застреленной хозяином дома, брокером с оттопыренными ушами, который, даром что был родом из Вирзона, каждое второе слово произносил по-английски. Судя по томным взглядам, которые бросала на него Матильда, в других областях он явно отличался изящным слогом. Некоторое время я с удивлением наблюдала за своей подругой. Зеленый пиджак с бронзовыми пуговицами прекрасно сочетался с матовыми колготками, а пирсинг во всех возможных и невозможных местах делал ее идеальной парой для егеря-любителя из Национальной финансовой корпорации. Но мы были давно и хорошо знакомы, и я не сомневалась, что эта идиллия недолговечна: Мат быстро все надоедало, и у парня с интеллектом таким же плоским, как равнина Солони, было мало шансов задержаться при Матильде хотя бы до окончания охотничьего сезона. А жаль: он разведен, детей и видимых изъянов не имеет, если не считать маниакального желания убивать оленей, нападавшего на него каждый год в сезон охоты. Возможно, брокер и сумел бы сделать образ жизни моей Мат более здоровым и уравновешенным, что пошло бы на пользу и ее дочке, шестилетней малышке Моник (по мнению ее матери, за этим именем — будущее), моей любимице и крестнице. Я пообещала себе, что попробую помочь подруге приобщиться к радостям моногамной жизни и дисциплины, в чем она всегда считала себя «теоретиком, но отнюдь не практиком».
Я попыталась поймать взгляд Пьера, но он был поглощен беседой с соседкой, о существовании которой еще час назад понятия не имел. Как же неприятно видеть собственного мужа, не сводящего глаз с пухлого рта какой-то клинической идиотки. Я разозлилась и попыталась направить мысли в позитивное русло: наверняка есть какой-нибудь способ послужить доброму делу, спасти этот вечер от бесконечной пустой болтовни. Мой внутренний голос услужливо подсказал решение.
— Попрошу тишины! Кто-нибудь еще хочет высказаться по поводу исчезновения дичи в Камарге? Нет? Тогда предлагаю небольшую игру, забавную, но не лишенную смысла. Согласны? Итак, пусть каждый из нас скажет, с кем он хотел бы оказаться вместе через десять лет.
Пауза продлилась несколько долгих, томительных минут.
Мой сосед слева начал первым, заявив, что мечтает открыть свой кабинет косметической стоматологии во Флориде: этот штат — новое эльдорадо высоких технологий зубного протезирования для богатых, но ни слова не сказал о том, какую роль отводит в столь грандиозных планах жене, маленькой, молчаливой, увешанной цацками дамочке.
Сосед справа сообщил, что точно уедет из Франции, пропащей страны, которую ее безголовое правите-вите-вите…
Я прервала его излияния, сделав вид, что подавилась булочкой с орехами.
Очень полная милая женщина просто и тихо призналась, что хотела бы и через десять лет быть замужем за своим мужем. Этот самый муж моментально оторвал взгляд от бедер Матильды и покраснел до корней волос.
Один из приглашенных энергично раздавил в пепельнице окурок — третий за вечер! — и объявил, что у него нет ни малейшего желания думать о том, что с ним будет через десять лет.
Матильда бросила на меня убийственный взгляд и сказала, что не желает строить долгосрочные планы и что ей плевать, где и с кем она окажется в 2016 году. Это явно неприятно удивило брокера, но он воздержался от замечаний и грустно опустил уши к тарелке.
Настал мой черед.
Я встала.
— А я надеюсь, что через десять лет окажусь с вами за одним столом, вы останетесь прежними, но будете другими. Да-да, я мечтаю, чтобы люди могли открыто разговаривать о своем будущем, не смущаясь и не увиливая, потому что не будет лжи и табу, и мы наконец признаемся в самых заветных желаниях… Я открыто заявляю, что хочу уже сейчас, не дожидаясь 2016 года, стать лучше, именно так, превратиться из поверхностной женщины, которой я была, в человека, рядом с которым всем будет хорошо…
В этот момент пухлогубая наклонилась к уху Пьера, и мой тончайший слух замужней женщины, почуявшей ПТО (потенциальную толстозадую опасность), моментально включился. Мне удалось расслышать что-то вроде «Насчет того, чтобы было хорошо, я дам вам адрес своего кабинета, думаю, у меня тоже неплохо получается».
Пьер издал радостное кудахтанье.
Они меня в упор не замечали.
Свое выступление я закончила так:
— Остается выяснить, у кого достанет любви следовать за мной по этому пути.
За столом воцарилось напряженное молчание. Пьер закатил глаза к потолку и попросил у соседки сигарету.