Остальной путь слился для Сивки в один протяжный миг, бесконечный, ужасный, со звоном в ушах и туманом, застилающим зрение. В тот момент, когда чьи-то руки подхватили его и потащили, мальчику уже было всё равно, кто это: свои ли, чужие, ангелы ли Божьи из рассказов Дядьки и отца Николая…
— Дожили, — Дядькин голос заставляет вспомнить, что ты больше не один, и расслабиться, выпуская автомат из рук. Верный «внучок» повис на ремне и, кажется, цепляется о землю, пока Сивку куда-то тащат, но это уже неважно. Ну, то есть, то, что автомат рядом — это хорошо, куда без него, но держать его уже нет никакой необходимости…
Дядька снова рядом.
… Сквозь баюкающее забытье просачиваются шуршащие звуки, словно кто-то устраивается в спальнике. Становится тепло и покойно. Невнятный в полуобморочном сне голос — знакомый, почти такой же родной, как Дядькин — всё говорит, говорит, и неважно даже, что. От звуков этого голоса становится всё спокойнее, и внутри одна за другой расслабляются до боли тугие струны, такие натянутые раньше, что даже вздохнуть полной грудью не получалось, только урывками.
— … А я тогда думал — предашь, не выдержишь, а ничего так и не произошло. Не узнали, понял я. Ты ничего не сказал, а я, глупый солдафон, все слабости мира ребёнку приписал. И когда понял, что ошибся, был готов тебя просто похоронить. Снова не верил, лысый дурак. Прости, Маська, ты настоящий солдат. А я слепой, как крот. И надеяться не умею. Вон, Дядька надеялся ведь. Хоть в далёкой глубине души, но верил. Прости, Маська, лысого слепого дурака…
Голос шуршал и шуршал рядом. Сиплый, чуть слышный. Привычный.
Сивка отпустил последнюю внутреннюю струну и наконец-то сумел сделать глубокий спокойный вдох. Реальность быстро поплыла прочь, уступая место снам.
Сны тревожные, пронзительно-яркие, кружились кругом, но стоило вспомнить, что всё позади, что вокруг родные люди, и очередной кошмар, трусливо поджимая хвост, уползал прочь.
Изредка сквозь сонную пелену до Сивки доносились голоса, стрёкот выстрелов, над ухом начинала трещать рация, кого-то куда-то срочно требуя. Но Сивка знал, что это его не касается. Находящиеся рядом люди временно заслонили его от войны. Откуда было это знание?.. Словно родной сиплый голос нашептал на ухо.
Наверное, это всё же был сон. Потому что, первый раз проснувшись, Сивка услышал знакомый кашель где-то за стеной. По всему выходило, что Кондрат и не думает придаваться нежностям. Командиру не до того.
Сивка приподнял голову, чтобы разобраться, что такое тёплое его укутывает со всех сторон, отогревая за все прошедшие бессонные холодные ночи, и обнаружил себя бережно упакованным в спальник. Но додумать мысль и найти причинно-следственные связи мальчишка не успел: толком так и не проснувшись, он заново провалился в сны. Организм брал своё, окончательно поверив, что Сивка оказался среди своих. В батальоне… дома, где бы батальон ни находился.
Поиски закончились, как закончилось и одиночество.
Утро началось телефонным трезвоном, и кто-то бесцеремонно затряс Сифа за плечо, суя мобильный в руки:
— Возьми ты трубку, третий раз уже звонит!
— А? — слепо щурясь со сна, переспросил Сиф, тыкая непослушными пальцами в телефон в поисках зелёной кнопки. Наконец, трезвон стих, и мальчик собрался было завалиться обратно ухом на подушку, но из трубки донёсся голос Капа, и пришлось тащить её и засовывать между ухом и подушкой.
— Сива, алло?
— Кап, ну что случилось?
— Я с Лавеиным говорил только что. Он сказал, кризис прошёл. Тиль, кажется, выдержит…
Сиф ещё недостаточно проснулся, чтобы полностью прочувствовать новость, но даже до его сонного разума дошло, что если кризис прошёл — то это хорошо. Что он и озвучил, отчаянно растирая слипающиеся веки.
Кап немножко подумал и спросил с подозрением:
— Я что, тебя разбудил?
— Ага, — не стал отпираться Сиф, но глянул на часы и поспешил заверить: — Хотя я собирался просыпаться.
Кап оценил полную бессмысленность фразы и хмыкнул:
— Ладно, Сива, дрыхни. Я через часик позвоню, когда с Тилем поговорю.
— Да я… — Сиф вслушался в тишину и со вздохом добавил уже в пустоту: — … проснулся.
И поудобней устроился щекой на подушке.
— Ну, раз проснулся, — раздался откуда-то с потолка голос командира, — то вставай, соня.
Сиф попытался сесть, но получилось только со второй попытки. Всё тело, до последней косточки, болело так, что хоть зубами скрипи. Возмутительно бодрый командир возвышался над кроватью и сочувственно выслушивал этот зубовный скрежет.
— В Москве обещают распогодиться к ночи, так что после обеда вылетаем. Ты как, живой?
Сиф кособоко повернулся и спустил одну ногу на пол:
— Нет. Дохлый от и до.
— Сиф, давай без жаргонизмов… Один день официоза остался, — Заболотин вернулся к компьютеру.
Сиф не стал отвечать на привычное ворчание, спустил вторую ногу, но вставать не торопился. Он пытался понять, что происходит с организмом — трусливая паника или вправду полный износ? Тело человеческое любит пугаться, поднимать крик о скорой безвременной кончине, плакать и бунтовать… и в девяти случаях из десяти, раз у тела хватает сил на истерику, их хватит и на то, чтобы встать и двигаться дальше.
Но в том единственном случае паника всё же справедлива — когда в целом силы ещё есть, но что-то одно действительно на следующем шаге окончательно выйдет из строя.
Пока Сиф старался себя убедить, что происходящая — не более чем «девятиразовая» паника перетрусившего организма. И это даже получалось, если старательно не думать о тянущем болью загривке, который, казалось, «зацепило» только вчера. Ну и, до кучи, о нехорошо проявившейся боли в грудной клетке — как раз там, куда прилетела пуля Леона. Травмы последних двух дней на удивление были терпимы…
Осторожно поднявшись на ноги, Сиф огляделся в поисках одежды и без энтузиазма обнаружил на стуле «парадку».
— Да-да, — перехватил его взгляд Заболотин, отворачиваясь от компьютера. — У нас через час торжественное прощание с Заболом. Часа на три… но, — он усмехнулся, увидев ужас в глазах ординарца, — ты вместе с Одихмантьевым тихо улизнёшь после особо торжественных речей, минут через сорок, вряд ли больше. Дождётесь нас в аэропорту, вас там никто не тронет.
— И, надеюсь, к нам никого ближе, чем на километр, не подпустят? — уточнил Сиф, который не жаждал снова столкнуться с Яном или Шанхаем. Хотя Ян же в выринейском посольстве прячется…
— Не подпустят, — успокоил полковник. — Особенно к тебе. Ты у нас больше всех… приключения любишь.
Юный фельдфебель закатил глаза, но не стал оправдываться и похромал в ванную, смывать остатки сна. Спросонья пытаться влезть в парадную форму — опасное занятие, белая рубашка так и норовит помяться, когда ты с третьей попытки пытаешься попасть рукой в соответствующий рукав. Конечно, был риск, что в номер кто-то внезапно войдёт… Но Сиф старательно отогнал от себя образ Алёны, сквозь смуглый загар которой появляется возмущённый румянец.
… Когда он высунул нос из ванной комнаты, в комнате слышался голос одного из Краюх, что-то вещающего насчёт планов на сегодня. Сиф бочком проскользнул в дверь и принялся торопливо одеваться, стараясь приноровиться к возражениям тела. Краюха деликатно сделал вид, что ничего не заметил — Филипп, наверное.
— Сиф, — окликнул Заболотин, прерывая обсуждение, — тебе перед этим твоим Капом ещё звонили, глянь, а?
— Ага, — Сиф влез-таки в брюки и теперь старательно воевал с пуговицами. Мелкая моторика давалась всё ещё по-утреннему плохо.
Неотвеченный вызов был только один — от Капа же. Зато рядом висело непрочитанное сообщение от Кимы: «People! 26 на Арбате и потом на Сетунь — мой ДР! Жду ВСЕХ!»
Сиф вздохнул, глянул на календарь: ага, воскресенье… И уклончиво пообещал «постараться быть». Но цепочка ассоциаций и образов неудержимо побежала дальше: Кима-Арбат-компания-Расточка… И настроение ухнуло вниз неостановимо, как горный обвал, потому что тут же вспомнились их последний разговор и рассказ командира, почему Расточка вообще позвонила.