— Точно такой автомат был? — спросил он.
— Такой, — сказала Агафья. Ответ был адресован участковому.
Сомнений не оставалось. Теперь, будь его единоличная воля, Шатохин бы немедленно отдал приказ снять заслоны. Больше половины участвующих в поиске — промысловики-охотники, дружинники. Шатохин не желал, чтобы кому-то из них выпало «везение» столкнуться с потрошителями скитов. Вчера на Царской гати грабители показали уже, что безоглядно не применят автомат, сделают это в самом-самом крайнем случае, столкнувшись с сидящими в засаде лоб в лоб. Боевое скорострельное оружие в руках налетчиков — слишком серьезно. Едва ли оправданно рисковать жизнью гражданского населения, не тот случай. Пусть бы лучше Глеб, Роман, Клим ушли со своим грузом восвояси, без помех, из тайги. Куда бы ни направились, затеряться не сумеют, если хорошенько искать. Мир тесен.
— Вспомните, как они вели себя? Что говорили? Имена, может, какие-нибудь называли? — Шатохин сел на крупное полено напротив Агафьи, пытливо глядел ей в глаза. Теперь Агафье, если решила общаться с незнакомым ей приехавшим издалека человеком через участкового, трудно было это сделать.
— Чего вспоминать-то. Говорила, поди-ка, уже, — помолчав, пробормотала она.
![Умягчение злых сердец i_002.jpg](https://litlife.club/books/184861/read/images/i_002.jpg)
— Дщерью Евдокии, Феодосии называли тебя, так? — напомнил участковый.
— Так…
— Еще Богатенко какого-то вспоминали?
— Да.
— Когда у меня были, один из бродяг этих тоже говорил про Богатенко, — встрела в разговор бабка Липа.
— Как именно? Что говорил?
— Не помню. Так влетело, страх… — Бабка Липа кончиками платочка вытерла навернувшиеся слезы, отвернулась, перекрестилась.
«Дщерь» — по-старому «дочь». Но почему один из налетчиков сказал Агафье «Дщерь Евдокии, Феодосии», кто такой Богатенко? — ответить старухи не могли.
…В обществе староверок провели около двух часов — и напрасно. Даже крохотной новинки к уже известному у Шатохина не прибавилось.
Зряшным оказался поход к Варваре и Агриппине — владелицам единственного домика, который грабители оставили в покое. От встречи с сотрудниками милиции бабки увильнули. Шатохин своими глазами наблюдал, как отделились от избушки сгорбленные фигурки и спешно скрылись в гуще деревьев.
В покинутую хозяевами келью все же вошли. Запах свежесгоревшего лампадного масла царил в избушке. Буквально минутами прежде, несомненно, горели лампадки. Красников дотронулся до одной: остыть не успела, наверняка не пустой угол освещала. Но ни единого образка на виду в избе не было.
— Утром так же «встретили». Теперь хоть сутки, хоть десять жди — без толку, — констатировал Красников. — Будут, как это наш фельдшер говорит, бегати и таитися.
Безрезультатным был и визит к Афанасию. Там, правда, в бега не ударились. Пожилая женщина вышла навстречу.
— Болеет брат Афанасий, — негромко сказала она. — Нельзя к нему.
— Утром здоров был, бабка Анна. И какой тебе он брат, — попытался урезонить старуху Красников.
— Слег брат Афанасий, болеет, — словно не слыша реплики, повторила бабка Анна.
— Обманываешь, поди? — Участковый посмотрел испытующе.
Анна недолго колебалась, потом, сделав знак Красникову следовать за ней, направилась к домику. Подол ситцевой юбки волочился по густой траве.
Участковый возвратился скоро.
— Вправду заболел, в глаз кровоизлияние, и нога отнялась. Не до нас им сейчас, — сказал Шатохину. Примолк, видимо, размышляя над причиной внезапной болезни Афанасия, прибавил: — Так обобрали. Шутка ли… И лечиться не хотят ни в какую.
— Эго их дело. А врача вызвать нужно, — машинально проговорил Шатохин. Он думал о том, что послеобеденная часть дня проходит впустую. Оставался еще один пострадавший от вторжения налетчиков скит, где не побывали, — скит Василия. Не хотелось откладывать последний визит на завтра. Но тогда нужно поторапливаться, день на исходе.
— До жилья Василия сколько километров? — спросил Шатохин.
— Семь, восемь от силы.
— Тогда идем, Сергей, — приказал Шатохин.
Спешили, рассчитывали, пока закатное солнце не успело еще приклониться к зубцам ельника, быть у Василия.
Тропа проходила мимо осиротелого Киприянова пристанища. Мелькнул деревянный крест, бревенчатая избушка с тесовой крышей.
— Талант у мужика был, — кивнул в сторону могильного креста Красников. — Отдельные листы у рукописных книг истреплются, он так скопирует, под старину подладит, — не отличишь, где подлинник, где Куприянова рука. Много таких рукописей было.
— Сейчас где? — спросил Шатохин.
Не интересовался. Соседи, наверное, забрали. Я последний раз после смерти Киприяна сюда приезжал, изба уже совсем пустая была.
— Когда-когда в последний раз? — уточнил Шатохин.
— Полмесяца назад. С группой из Назарьева здесь мы не были.
— Тогда кто же? — Шатохин указал на пробитую в высокой траве тропку, ведущую к избе.
— Не знаю… — Участковый явно был обескуражен.
Руками раздвигая перед собой траву, Шатохин направился прямиком к тропе, ступил на нее. Следы резиновых сапог на влажноватой земле были сравнительно свежие, двух- или трехдневной давности.
— Чужой ходил, товарищ майор, — наклонившись, заговорил приглушенным голосом Красников. — У здешних обутки кожаные, самодельные, Васильева изготовления.
Шатохин не откликнулся. Думал, почему вышло так, что следственно-оперативная группа обошла стороной Киприяново жилище. Скорее всего, подвела логика мышления, сработал автоматизм: Киприян умер, дом его опустел, в близлежащих деревнях это известно, стало быть, осведомлены и грабители. Но они-то как раз могли и не знать. Следовательно, если действительно в избу заглядывали потрошители скитов, информацией о старообрядцах они располагали давней. Бороносин! Шатохин вспомнил о нем. Вернулся с очередной своей затяжной железнодорожной вахты уже после смерти Киприяна. И если служил провожатым…
Шатохин отворил дверь. На покрытом пылью полу хорошо были заметны следы сапог. Не входя в избу, вместе с Красниковым изучали их, потом Шатохин осторожно ступил через порожек.
Пауки в Киприяновой обители постарались. Лучик фонарика заскользил по затканным тончайшей пряжей уголкам, пока вдруг в проеме между стеной и печкой не наткнулся на рваную дырку в этой пряже.
Шатохин приблизился, посветил. Два каких-то полу-диска валялись в узком проеме. То, что это расколотая пополам деревянная чашка, Шатохин понял, лишь когда с помощью прутика выудил обе половинки посудины из-за печки.
Половинки чашки брали голыми руками, и было это сравнительно недавно, налет пыли в местах, где заметно касание пальцев, — тончайший. Из бокового кармана Шатохин вынул свернутую газету — купил в крайцентре в аэропорту утром в дорогу да забыл о ней, так и осталась непросмотренной, — завернул в нее половинки чашки.
— Товарищ майор, взгляните, — раздался голос Красникова.
Во дворе он обнаружил медную литую иконку размером чуть больше спичечного коробка и два папиросных окурка с изжеванными мундштуками.
— Вчера, в крайнем случае позавчера, курили, — сказал Красников, рассматривая их.
— Похоже, — отозвался Шатохин.
Солнце закатывалось. Багровый его диск вот-вот скроется за макушками елей. После заката сумерки нахлынут не сразу, и все равно надо спешить. Находки, сделанные в Киприяновой избе и возле нее, волей-неволей заставляли изменить планы.
— К Василию пока не пойдем, Сергей, — сказал Шатохин. — Здесь поглядим. Может, еще что обнаружится.
Работали на совесть до сумерек, однако больше ничего не нашли. Пора было позаботиться о ночлеге. В Киприяновой избе расположиться негде, да и не особенно хотелось. Раструсили бочок копны около избы, легли, не раздеваясь. Перед сном Шатохин по рации связался с начальником Нетесовского ОУРа. У Поплавского все оставалось по-прежнему. Он не выезжал из тайги, поиск продолжался. Пока безуспешно. То же и у майора Коротаева.